Texts

Konzu luvet libo kuundelet L'udmila Markianovua, ei sua jiähä bokkah oman kielen nostandudielos. Hänen dokluaduas «Karjalan kielen kehittämine Karjalan tazavallas: kundo, ongelmat, perspektiivat»-konferentsies «Midä muaman kieli merkiččöy ristikanzale» on äijy mieldy, kuduat avvutetah azuo runon kielitieduoanualizu. Tiedonaine kirjuttau: «Kieli on kai, midä on täs muailmas. Kieles on kogo rahvahan elos probliemoinneh. Kieli on rahvahan älyn da mielen, neron da kehityksen tovendus. Kieli on rahvahallizen kul'tuuran mustomerki. Kieli on ainavo välineh, kudaman avul voi säilytiä etnokul'tuuru. Sikse kielen merkičys ristikanzan elokses nouzou ihan pinnale».
Minä olen sidä mieldy, ku kaikis enimäl kielen merkičys nägyy runoniekoin tuotandos. Tozi runoniekat ollah ainos mielevät rahvas, kuduat mieros, elaijas da joga sanazes nähtäh enämbän toizii, parembi tutah joga kohtazen, maltetah lyhyösti da tarkah panna omat mielet da tiijot runoloih. Toiči runorivin tagan voibi nähtä äijy ylen syviä mieldy da tieduo. Opimmo kaččuo ezimerkikse Vladimir Brendojevan runuo «Midä minä suvaičen».

Enne omii mielii mustoitan, kui täh niškoi on sanonuh Ludmila F'odorovna Markianova: «Tämä taido varmah on kiini muamankieles, kudai kielikuvien avul ozuttau rahvahan ainehellizen da hengizen kul'tuuran perindölöi. Ezimerkinny täs voibi mainita karjalastu runoniekkua Vladimir Brendojevua. Häi oli opastunnuh ristikanzu, suannuh ven'ankielizen opastuksen i allus kirjutteli runoloi ven‘akse. No tovelline runosuoni puhkei vaste silloi, konzu häi rubei kirjuttamah karjalakse omal muamankielel». Täs on täyzi Midä minä suvaičen-runon tekstu runoilijan kodimurdehel:

Suvaičen kezäl kebjiädy tuuldu,
lapsi kui abein säräittäy huuldu.
Suvaičen koirua, suvaičen kažii,
elostu kui vai voit suvaija läžii.

Suvaičen koivuu, kazvajua pihas,
šiiloihgi en ole ainažes vihas.
Suvaičen vihmua –vembelen tähte,
Suvaičen taivastu sagenah tähtil.

Suvaičen Anukseh siirättiä ajua,
kuunella suvaičen livvikse pajua.
Suvaičen konzu sa muhižet silmil,
lienöy kai peitetty ihalmo ilmi…

Enzi kačondal se on ylen pieni da helpo runo, ga sydämes voibi kylläl löydiä “sananlahjua”.
Enzimäzet kaksi runorivii ollah gu kaksi kuvastu: tuuli da lapsi. Enzimäine rivi on hyvämieline, toine vähäzel atkal. Karjalazet vahnat rahvas sanotah: «Konzu lapsi itköy, muamo voibi nagrua, lapsen abevuot on leivän kel syödävät». Lapsen väčkändy merkiččöy hänen kazvandua da ičen ečindiä, oman luondehen da tavan ozutandua rinnal eläjile.
A ku oppinemmo molletit kuvat yhtistiä, mustoitammo Kalevala- eeposan enzimäzen runon, sen kohtan, konzu meren tuuli vedelöy aldoloi myöte neidisty Ilmatardu, kuni häi ei suanne lastu, a lapsi se on Väinämöine, kuduas algavui meijän “Kalevala”. Karjalan mua – se on mieron da ristikanzan algu tuulimual, kudai on ozutettu sie muga:
Tuuli neitty talutteli,
Aldo ajelutti tyttyö
Ymbäri sinizen sellän,
Vuahtipiä aldoloin keskes.
Tuuli luadi kohtuzekse,
Merivezi mahan luadi.
Moizeh mieronroindah nähte voibi tiijustua puaksuh toizien rahvahien mifolougielois. Ven'asgi on frazeologizmu “vetrom nadulo” – muga sanotah, konzu naine arbuamata kohtustuu.
Kolmas runorivi ozuttahes ihan elaijan šuutkakse: “Suvaičen koirua, suvaičen kažii”, ga syvembi kaččojes merkiččöy äijä enämbän. Väinämöine kerras roittuu rubei omua muadu kundoh panemah da äbäzöimäh, puuloi istuttamah da kuadamah, peldoloi kylvämäh. Täs Brendojevalgi on voindu azuo vaste roinnuon ristikanzan sijan levendys. Yhteh puoleh «ristikanzu, lapsi – pereh, kodi», toizeh puoleh - «ristikanzu – luondo». Koiru da kaži – ristikanzan luonnos otetut elätit.
A vie mustoitutah ven'an pajot da runot, kuduat oldih kirjutettu tuhat yheksäsadua kuuzikymmenil-seiččiekymmenil vuozil. Sanommo, Konstantin Vanšenkinan pajo «Minä suvaičen sinuu, elaigu», Vladimir Visotskoin «Minä en suvaiče…». Smietin, oli nenil eriluaduzil runoniekoil moine hil'l'aine vastavus-tego sih nähte, midä rahvahil käskiettih suvaija ižändät da herrat, midä jullattih sil aigua lehtih da pandih virrallizih pajoloih da runoloih. Enimät meisgi sidä aigua mustellah toiči hyväl sanal: oli sidä-midä syvvä-juvva, piäle panna – eigo olluh yksikai, mil kielel paista, mittuot juuret oldaneh, mittustu Jumalua uskuo. Runoniekat ollah huigienvarujat ristikanzat i muga ei voidu duumaija da eliä – hyö suvaittih pienembii, ga omaluaduhizii, toven armahii: omii kodiloi, perehii, “pienii roindurandazii”. Nenga hyö opittih opastua meidy nägemäh elaijan tovellizii merkičyksii, ga emmobo toiči kehtua heidy kuunella.
Nelläs runorivi on ylen syvä da eloksenlähine: “…elostu kui vai voit suvaija läžii”. Se on tozi, konzu olet voimatoi, elostu suvaičet enämbäl, joga elon muruzes riput mi vai vägie on, ihastut sidä, midä puaksuh piit tyhjänny, mih joga päiviä et löydänyh aigua ni kačahtuakseh. Jöga voimatuspäivän elät, gu jälgimäzen kuolendan iel, buitegu elaigu loppuh menöy. Muga enzimäzes runorivis, kus näimmö elaijan algavundan, nelländessäh, kus ristikanzu lähenöy surmah, hänen nellirivikös aigu punaldih ymbäri elaijas, - poetikkua myöte, muga menöy aigu eeposas – pyöriy, gu ratas. Dai Vladimir Brendojeval on moine runo “Eloksen ratas”. Häi sen kumman ellendi da tunzi.
Toine runopystyrivi kai on keksitty pihan da luonnon kuvis, kuduat ozutetah ristikanzua jo azutus mieros. Koivu, pihläi libo tuomi on joga karjalan koin da pihan čomendus. Šiiloiraškua, tiettäväine, suvaičemmo vähembäl. Brendojeval täs on moni antiteezua: ristikanzu – luondo, mua – taivas, hyvämieline – vastumieline, koivu – šiiloi, korgei – alahaine, päivy – yö, vihmu – poudu. Filosoufies sidä sanotah dialektiekakse. Folklouras luondo da ristikanzu ollah yhtynyöt, gu perehes. Jumal (Tuatto meijän taivahalline, Taivahalline syöttäi) sežo yhtistyy muaristittyzienke ukonvembelen kauti. Piäsanoin allut kuulutahgi yhtenluaduzinnu: mua –muamo, taivas – tuatto, vezi – velli, sizär – silmät. Poetikkas se on eeposan sijä (prostranstvu). Runoniekku tahtou sanuo meile: elaijas voibi suvaija kaikkie, midä vai on Jumalan annnettuu. Ollou konzu pahamieli – ga jälles sidä tulou raukku migi ihastus: poltanet jällat šiiloih – kačahtatos koivuzeh da taivahah dai ihastut. Jälles märgiä vihmua nouzou päiväzen kel ukonvemmel. Ku ei olis pimiedy yödy, emmo tiedäs, kui tiähtet čomendetah taivas. Kai se yhtes voibi sanuo on kestäččy elon järjestys da tazoitus.
Menemmö ielleh, kolmandeh runopystyrivih. Enzimäzet kaksi runorivii myös ollah gu kaksi kuvastu, kudamittah Vladimir Brendojev ei voinnuh ni kirjuttua, ni eliä, moizet net ollah hänele kallehet da armahat. Nämmä ollah kodimuan merkičykset, mittuzii on äijy hänen runolois: oma mua, oma randu, muaman da tuatan kodirandu, kodoilu, pieni hieru, Anus, Anusrandaine… Tämän riävyn sinounimua voibi löydiägi enämbän. Konzu häi kirjuttau kieleh niškoi, ei suvaiče sanua “karjalaine”, puaksumbah sanou: livvin kieli, muaman kieli, tuattoloin kieli. Ylen kaunis on täs sana “siirättiä” (ajua kirkieh, rohkieh). Sen lugijes nägyy šuorei dorogu, rehiet meččäzet, lagiet rannat, vuolažat jogiloin da järvien viet – mi vai bokaspäi ajajes viuhkau, huškau dai iččiedäh julgiennu ajajannu, tovellizennu karjalazennu miehenny (nämmä merkityt sanat on otettu toizis Brendojevan runolois). Kuunelta pajoloi muamankielel da pajattua livvikse runoilii ylen äijäl suvaičči, iäni miehel oli helevy da mielyttäi. Nygöi erähii hänen runoloi azuttih pajokse.
Kaččokua vai, kunne meidy vedi runoniekku - jo näimmö nengozet aihiet: mieron da ristikanzan roindan tuulimuale, hänen eländän - muan da taivahan keskes, omua muadu myöte ajelendan. Prostranstvu leveni muadu dai aigua myöte. A midäbo vie pidänöy ristikanzal, ku eliä tävvel vačal? Minbo jätti Vladimir Brendojev jälgimäzikse runon azundah (arhitektoniekkah)? On sana, kudai kaikis puaksumbah tulou vastah täs runos – kymmene kerdua – se on suvaičen:
Suvaičen konzu sa muhižet silmil,
lienöy kai peitetty ihalmo ilmi…
Konzu ristikanzat paistah silmil, konzu peittyy ilmu, ei pie nikedä rinnale, - se on jo moine yhtyndy, ku jälgiaigu tuli - suvaičendu surmassah. Voibi löydiä äijy nengozen lujan suvaičendan ezimerkii antičnolois kirjutuksis, kudamii pietäh kaikis vahneminnu kaunisliteratuuran tuottehinnu. Otammo hot erähät miifat, hot trageediet, hot anakreontičeskoit Sapfon runot: “…vihandembi roimmos heiniä, i gu ihan varuksis olen elaijanke eruomah” (Sapfo).
A jälgimäzes viijendeskymmenendes Kalevalan eeposan runos Anikki (jo ei vilus loppemattomas tyhjas, vies da tules – magies meččymarjas!) buolumuarjan kauti suau brihaččulapsen, kudual andau omat nerot Väinämöine enne järes lähtendiä. Se hänen lähtendy ei ole mieron loppu, se on ristikanzoin polvien vaihtundu. Jälles sida myöstin algavuu uuzi elaigu – uuzi ristikanzu tulou muale da rubieu väčkämäh, bauhimah, kazvamah, ruadamah, azumah, elämäh omal mual kuolendassah, toizen polven vaihtandassah.
Ristikanzan elaigu on lyhyt – rahvahien da mieron loppematoi. Tämä filosoufii on Brendojevan runos da hänen kehitetys livvin kieles. Kahtestostu rivis juoksi kai rahvahan elaigu kaikkien tärgielöin merkičyksienke, azui pyörähtyksen dai ei yhty kerdua. Tiettäväine, voinnus vallita toizet aihiet da kuvat, ga yhtistiä net nengomah monimutkazeh muailman laitteheh voibi vai ylen nerokas da mielevy, Jumalan lahjoitettu runoilii, mittuzennu oli Vladimir Brendoev.
Toven hyvis runolois midä enämbän luvet, sidä enämbän niis mielevytty da syvytty lövvät. Tarku luvendu karjalakse jogahizele voibi tuvva liigua tieduo, iluo, ičentunduo, ičenarvožuttu, hengihyödyö. Lugiekkua raukku Vladimiran Brendoevan runoloi da suvaikua muamankieldy.

Когда читаешь или слушаешь Людмилу Маркианову, нельзя оставаться в стороне от дела восстановления карельского языка. В её докладе "Что родной язык значит для человека" на конференции "Развитие карельского языка в Республике Карелия: состояние, проблемы, перспективы" содержится много суждений, которые помогают сделать лингвистический анализ стихотворения. Исследовательница пишет: "Язык - это всё, что есть в этом мире. В языке вся проблематика народной жизни. Язык – это свидетельство идей и разума, опыта и развития народа. Язык – это памятник народной культуры. Язык – единственная связь, при помощи которой можно сохранить этнокультуру. Поэтому роль языка в жизни человека поднимается на самый верх".
Я поддерживаюсь той мысли, что больше всего значимость языка проявляется в творчестве поэтов. Настоящие поэты всегда мудрые люди, которые в мироздании, жизни и каждом словечке видят больше других, лучше чувствуют каждое явление, умеют коротко и точно вложить свои мысли и знания в стихи. Порой за стихотворной строчкой можно увидеть много очень глубоких мыслей и знаний. Попробуем рассмотреть в качестве примера стихотворение Владимира Брендоева "Что я люблю".
Прежде своих суждений напомню, как об этом сказала Людмила Фёдоровна Маркианова: "Это искусство действительно тесно связано с родным языком, который при помощи словесных образов показывает материальные и духовные традиции народа. Как пример, здесь можно упомянуть карельского поэта Владимира Брендоева. Он был образованным человеком, получившим русскоязычное образование, и сначала писал стихи по-русски. Но настоящая поэтическая жилка пробилась только тогда, когда он стал писать по-карельски, на своём родном языке".
Тут полный текст стихотворения Владимира Брендоева "Что я люблю" на родном наречии:
Люблю я летом лёгкий ветерок,
ребёнок как жалобно трясёт губу.
Люблю собаку, люблю кошку,
как только можешь жизнь любить хворый.

Люблю берёзу, растущую во дворе,
на крапиву не в постоянном гневе.
Люблю дожди – из-за дуги,
Люблю небо полным-полно звёзд.

Люблю в Олонец лихо мчаться,
слушать люблю по-ливвиковски песню.
Люблю, когда ты улыбаешься глазами,
будто вся спрятанная радость является…
На первый взгляд, это очень маленькое и лёгкое стихотворение, но внутри можно найти достаточно "словесных подарков".
Первые две строки, как две картинки: ветер и ребёнок. Первая строчка радостная, вторая немного печальная. Старые карельские люди говорили: "Когда ребёнок плачет, мать может смеяться, детские обиды с хлебом съедаемые". Капризы ребёнка обозначают его развитие, поиски себя, показ себя и своей природы рядом живущим.
А если попробуем картинки совместить, то вспомним первую руну эпоса "Калевала", то место, когда морской ветер гоняет по волнам девицу Илматар, пока она не родит ребёнка, а ребёнок этот Вяйнямёйнен, с которого начинается "Калевала". Карельская земля – это начало мира и человека на продуваемой земле, которое там показано так:
Ветром девицу носило,
Девочку волна возила,
Синего вокруг пространства,
Пенная голова средь волн.
Ветер сделал беременной,
Морская вода живот сделала.
О таком рождении мира можно часто узнать и в мифологиях других народов. По-русски тоже есть фразеологизм "ветром надуло" – так говорят, когда женщина неожиданно забеременела.
Третья строка кажется совершенно житейской шуткой: "Люблю собаку, люблю кошку", но при более глубоком взгляде значит намного больше. Вяйнямёйнен сразу после рождения стал свою землю в порядок приводить и пестовать, деревья сажать и вырубать, поля засевать. Тут у Брендоева есть возможность сделать для только что рождённого человека расширение пространства. В одну сторону "человек, ребёнок – семья, дом", в другую сторону – "человек- природа". Собака и кошка – из человеческой природы взятые животные.
А ещё вспоминаются русские песни и стихи, которые были написаны в тысяча девятьсот шестидесятые – семидесятые годы. Скажем, песня Константина Ваншенкина "Я люблю тебя, жизнь…", Владимира Высоцкого "Я не люблю…". Думаю, было у этих разных поэтов такое тихое сопротивление тому, что народу велели любить начальники и хозяева, что печатали в то время в газетах и вставляли в официальные песни и стихи. Многие из нас вспоминают порой то время добрым словом: было что поесть-выпить, на себя надеть – не всё ли равно, на каком языке говорить, какие корни иметь, в какого Бога верить. Поэты – люди совестливые и так думать и жить не могли – они любили невеликое, но своеобразное, по-настоящему родное: свои дома, семьи, "маленькие родные сторонки". Так они пытались научить нас видеть подлинные жизненные ценности, да вот не удосуживаемся их порой слушать.
Четвёртая строка очень глубокая и близкая к жизни: "…как только можешь жизнь любить хворый". Это так, когда болен, жизнь любишь больше, за каждую крошечку жизни держишься изо всех сил, радуешься тому, что часто считаешь пустым, на что каждый день не находишь времени даже посмотреть. Каждый день болезни проживаешь, как последний перед смертью, словно жизнь идёт к концу. Так с первой строчки, где рассмотрели начало жизни, до четвёртой, где человек приближается к смерти, в его четверостишии время обернулось вокруг жизни – согласно поэтике, так идёт время в эпосе – крутится, как колесо. И у Владимира Брендоева есть такое стихотворение "Колесо жизни". Он это чудо понял и почувствовал.
Вторая строфа вся составлена из картин улицы и природы, которые показывают человека в уже созданном мире. Берёза, рябина или черёмуха являются украшением каждого карельского дома и двора. Крапиву-негодницу, разумеется, любим меньше. У Брендоева тут много антитез: человек – природа, земля – небо, берёза – крапива, приятный – неприятный, высокий – низкий, день – ночь, дождь – хорошая погода, вёдро. В философии это называют диалектикой. В фольклоре человек и природа связаны, как в семье. Бог (Отец наш небесный, Небесный кормилец) тоже соединяется с земными людьми через радугу. Даже начала ключевых слов слышатся одинаково: mua –muamo (земля - мать), taivas – tuatto (небо - отец), vezi – velli (вода - брат), sizär – silmät (сестра – глаза). В поэтике это эпическое пространство. Поэт хочет сказать нам: в жизни можно любить всё, что дано Богом. Если бывает плохое настроение, так после этого придёт-таки какая-нибудь радость: обожжёшь ногу крапивой – посмотришь на берёзоньку да на небо и обрадуешься. После мокрого дождя встаёт с солнышком радуга. Если бы не было тёмной ночи, не знали бы, как звёзды украшают небо. Всё вместе можно сказать, обнаруживает прочную жизненную организацию и согласованность.
Идём дальше, в третью строфу. Две первых строки опять, как две картинки, без которых Владимир Брендоев не мог ни писать, ни жить, такие они для него дорогие и родные.
Это знаки родины, каких много в его стихах: родная земля, материнская и отцовская сторона, родительский дом, маленькая деревня, Олонец, Олонецкий бережок… Синонимов этого ряда можно найти и больше. Когда он пишет о языке, не любит слово "карельский", чаще говорит: ливвиковский язык, материнский язык, отцовский язык. Очень красивое здесь слово "siirättiä" (ехать быстро, с удалью). Читая его, видишь ровную дорогу, густые лесочки, широкие берега, быстрые воды рек и озёр – всё, что сбоку во время езды мелькает, и его самого смелым ездоком (эти значимые слова взяты из других стихотворений Брендоева).
Слушать песни на родном языке и петь по-ливвиковски поэт очень любил, голос у мужчины был звонкий и приятный. Теперь некоторые его стихи стали песнями.
Посмотрите-ка только, куда нас завёл поэт – уже увидели такие явления: рождение мира и человека на продуваемой земле, его жизнь между землёй и небом, поездку по родной земле. Пространство расширилось по земле и во времени. А что ещё надобно человеку, чтобы жить полной жизнью? Что оставил Владимир Брендоев напоследок для построения стихотворения (архитектоники)? Есть слово, которое чаще всего встречается в этом стихотворении – десять раз – это "люблю":
Люблю, когда ты улыбаешься глазами,
будто вся спрятанная радость является…
Когда люди разговаривают глазами, когда прячется мир, не надо никого рядом, - это такое соединение, как будто последнее время пришло – любовь до смерти. Можно найти много примеров такой крепкой любви в античных произведениях, которые считаются самыми древними в художественном творчестве. Возьмём хотя бы некоторые мифы, хоть трагедии, хоть антикреонтические стихи Сапфо: "зеленее становлюсь травы и, как будто с жизнью проститься готова я" (Сапфо).
А в последней пятидесятой руне эпоса "Калевала" Анники (уже не в холодной бесконечной пустоте, в воде и огне – в сладкой лесной ягоде!) посредством ягоды брусники рождает мальчика, которому передаёт до окончательного ухода свой опыт Вяйнямёйнен. Этот его уход не конец мира, это смена поколений людей. После этого снова начнётся новая жизнь – новый человек придёт на землю и будет капризничать, баловаться, расти, работать, создавать, жить на своей земле до смерти, до смены другого поколения.
Жизнь человека короткая – народа и мира бесконечная. Эта философия есть в стихотворении Владимира Брендоева и в развитом им ливвиковсом языке. В двенадцати строчках пробежала вся жизнь народа со всеми важными смыслами, сделала круг и не на один раз. Разумеется, можно было выбрать другие явления и образы, но объединить их в такое замысловатое устройство мира может только очень талантливый и мудрый, одарённый Богом поэт, каким был Владимир Брендоев.
В поистине хороших стихах, чем больше читаешь, тем больше мудрости и глубины находишь. Внимательное чтение по-карельски каждому может принести дополнительные знания, радость, самосознание, самооценку, душевное богатство. Читайте же стихи Владимира Брендоева и любите родной язык!