Texts

Kezan tuldes Sergei magazi heinuses: sigä oli vilumb, a kaiked paremb, voiži kebnemb lipsahtada kodišpäi. Naku nügud’-ki, habi vauktaškanzi irdal, Sergei hilläšti nouzi, pani päle štanad i kurtikon, sai sijan alpäi völ eglai vaumitud sel’gšaugun i kactes, miše ei kidžahtand ni üks’ lavalahk, läksi pertedeshe. No vaiše hän saupsi verajan, vaiše hengahti, kut iknaspäi ozutihe hahlakaz tatan pä.
– Serega, kuna?
– Ka naku, – Sergei ei tedand, midä sanuda. – Nu mö kožumoiš...
– Tule-ške kodihe. – Tat saupsi iknan.
Kodiš mujui tabakole. Tat alasobiš ištui taburetkal, pandes jaug jaugan päle i pipkuti.
– Ište, pagižehtam. – Hän puhahti sigaretaha, rusttad kibinad lanksiba lavale.
Sergei – midä teged? – ištuihe.
– Midä, möst Vas’ka Gusevanke da Tol’kanke hubile azjole läksid?
– Mikš hubale? Mö läksim ongele. Sit’-jogele.
– Ongele! A ku ongele, ka mikš sanumata? Kacu naku, eskai sapkoid ed panend...
Sergei oli vaitti. Hän ei nägend tatan modod, no tezi änespäi, miše paremb olda vaitti.
– Kazvad sinä mitte-se tolkutoi! – jatksi paginad tatoi. – Mö, muštan, mugoižin prihaižin jo kündim mad, a teil vaiše iloižed päs oma...
– Ka se voinan aigan oli! Iče sanelid, miše rata ei olend kelle. Ka näl’g-ki oli...
– Voin-se voin... Meiden henged enambad maha oli sidotud... Ka, sanud, ongele läksit?
– Ka muga!
– Mäne. Toižen kerdan aigvodhe sanu. Ala mäne peitoiči. Mäne! No kacu, konz heinäntego todesine zavodiše, pidab tartta azjoihe. Se aig om, ed ole penikaine!..
Sergei hüppähti kodišpäi. Hanh’ Tol’kanke varastiba händast küläverajanno.
– Kacu, Segei, minä kodišpäi otin uden verkon, kapronaspäi, naku kalad sam!
– Hüvä om. A tegeškandem-ik lautan?
– A kutak! – sanui Hanh’. – Kaiken tegem. Kut eglai olem pagižnuded. Kacu, minä pilan-ki otin. Mugoižen lautan tegem – kaiked Sitidme ujuškandem!
Tuldes šalašinnoks prihaižed ezmäi pätiba laskmaha verkon. Ühthe agjaha hö sidoiba pitkän noran, i Hanh’ ujui Sitiš üliči. Randha, verkon piččele sijale ajoiba vahvad kaved, i jogi tegihe kuti aidoitud rand randaspäi.
– Sihesai kuni tegem lautan, kalad kut-ni ka lemusele sam, – sanui Hanh’.
Kirvez oli üks’, i lautan tegend oti äi aigad. Ezmäi pit’kha ectihe kožujid kuivid puid, sen jäl’ghe čapoiba puid, toiba niid randale. Erašti nece oli pit’k matk. Lautan kingitadihe vedes, sikš ku varaitihe – a ku ei täudu vägid toda sidä randale. Kut kaiken-ki, prihaižiden radho kacui Kaizer. Konz lautaha oli lödud jäl’gmäine nagl, Hanh’, laivan pämez’, sanui käskön: ičeze abunkakas hän pani Sergejan, a Tol’aižen – pämehanikaks.
”Ura”-kidastaden prihad läksiba ujumaha. Laut pidi koumid čomin, i Hanh’ käski ujuda verkonnoks. Tol’ka Sergejanke radoiba pitkil šestoil, sikš ku oli käsk: ”Edehepäi täudel vägel!”
Kaizer oli man eläi. Hän ei navedind vet, sikš joksi randadme, kactes ičeze ižandaha.
Verkoho putui kaks’ surt ahvent i äjak-se särguzid.
– Nägit-ik! A ku öks verk panda, havad kaloid oliži! – sanui Hanh’.
– Ka miš azj om? Jäm öks, – tariči Sergei.
– Minä jäižin, ka kodiš putub. Eskai nimidä en sanund dai kirjutand, – sanui Tol’aine.
– Ei putu! – sanui Sergei. Iče hän necen kerdan oli tün’, sikš ku tatoi tezi, kuna hän läksi. – Tod pol’havadod kaloid, ka kodiš völ ihastuba kaik. Ei-ik muga, Hanh’?
– En teda. Kenak kalas lajiškab?
– Kaik, jän, – sanui Tol’ka. Olgha mi linneb.
Kuni keitiba kalad, söiba, kül’bihe, käveliba mecas nadeides, miše Kaizer keda-ni tabadab, sid’ ongitiba, päiv mäni-ki.
Ehthämäräs joiba čajud bollehtesišpäi. Edel ku mäniba magadamha, keraziba hapačuid i taciba nodjoho, miše oliži enamba savud – muga äi säskid oli.
Hanh’ veri kavagele, pani käded pän alle i küzui:
– Tedat-ik Paitjärven?
– Kutak em tekoi, tedam! – sid’-žo vastha sanuiba Sergei i Tol’aine.
– Olit-ik sigä?
– Em olnugoi!
– Ka naku! A sanut, miše tedat. Muloižel kezal minä ecin Kurgson taga tedriden pezoid. I naku putuin mugomaha sijaha, miše ičelein tegihe opak. Pedajad da kuzed taivhazesai, nikus ei ole ni ted, ni tropašt. Jaugoiden al – samal, pehmed, kuti pöluz. Mugoine taht oli venuhtada sil. Nu meletan, mindai lemboi sinna maniti. Ku veren, tänna jän-ki! Astuin minä, astuin, kacun – puiden taga vezi siništub, hoštab. Minä joksin sinna, a lemboi minei kandoid paneb jaugoiden alle.
Kuni vedhesai saimoi, mištta mi kerdad lanksin. Kacun – järvut. Ei ole sur’. Vezi om mugoine sel’ged, sel’ged. Jogahine kivut da heinut siš läbi pohjas nägub. Minä dogadimoi, miše nece om Paitjärvut. Siš en kulend dai en tedand, kus se om. Olgha, meletan, ümbärdan järvuden, löudan miččen-ni tropaižen. Astuhtin vähäšt, kacun, järven keskes veneh, i siš ištub ristit. Kutak voib?! Järvut kehker om, vaiše nikeda ei olend, a jo ristit ozutihe. Minä heikahtin. Ristit punoškanzi päl sinna-tänna: ei olend sel’ged, kuspäi heiktas. Minä hänele möst kidastan: ”Dät’kim! Minä segoin mecha!” I maihutaškanzin käzil. Hän homaiči mindai. Oti melan kädehe. Ei rigehti.
Randhasai ei tulend völ, azotihe, küzeleb: ”Midä tarbiž?”. Hän modol oli jo mugoine rauhaine, vauktan bardanke. Ištub venehes gurbištunu, kuti noid. ”Segoin minä, – sanun. – En teda, kut kodihe mända”. Siloi hän tuli randha i küzub: ”Kuspäi oled?” ”Semenihaspäi”. ”Mikš sindai lemboid tänna toiba?” ”Ka naku, tahtoin tedrid löuta, tulin...” ”Nu olgha. Ištte veneheze.” A hänen veneh täuz’ kaloid om: metranpiččid haugid, lahnoid, ahvenid...” Kut-se saimoi laučaižele, miše kaloid ei topsta, küzuin: ”Tedan, järvut kalakaz om!” ”Kalakaz, da nece ei ole jogahižen kalanikan täht.”
”Kut nece?” ”A naku muga! Pidab teta erasid sanoid, siloi kalad linneb sinei. A ku tarbhaižid sanoid ed teda, ka iče upota void!” ”Ik neciš uitos? Ka minä sen poikheze äi kerdoid voin ujuda!” ”Ehe-he! – punouzi päl ukoine… – Täs völ ni üks’ ristit ei ujund. Nece järvut om pohjatoi. A sinä sanud – uitoine!” ”Pohjatomid järvid ei ole.
Eskai okeanoiš om kaikjal pohj,” – sanuin minä.
Siloi hän azoti venehen, kädehe oti uštken, miččele haugid sadas, pani ongele ristati sidotud kivuden i zavodi pästta sen vedhe. ”Kacu iče!” Minä kacun. Ušte om pit’k, voib olda, vižkümne metrad, ei vähemba. Kaiken siman pästi i andab minei: ”Kosketa! Näged, se kingitadud om! Se znamoičeb, miše kivut ei sand pohjad.” Ka minä iče-ki rižan, miše kivut ripub, süvüdehe vedab. ”No nece völ nimidä. Vezi täs šoidukaz om: üks’ šoid om läm’, toine vilu, sid’ möst läm’, i möst vilu. Sišpäi jaugoiš i käziš so-
niden vedo tegese. Ed ehti heikahtada-ki, uptad.” Minä en ridleškandend. Voib olda, tozi-ki muga om. ”A sinä, dedam, tedad-ik nene sanad?” – küzuin minä. ”Miččed sanad? – čududeldes küzui ded. ”Ka nene! Sinä iče sanuid, miše pidab tarbhaižid sanoid teta, ika kalad ed sa!” ”Ned sanad zavetnijad oma”, – sanui hän. ”Kenele niid avaitas, ned tedaba-ki, a ken tedab, ei sanu nikenele. A ken sanub, sidä emäg upo-tab”. ”Mitte emäg?!” ”A kutak! Necen järven pähaug’. Se om emäg. Muštan, kerdan miččen-se grähkän tagut hän tabazihe minun uštkehe. Pol’ päiväd vedeli venehen
ičeze jäl’ghe, kaik ümbrusid tehli. Vedab, vedab, a sid’ iče-ki ozutase. Opakkulu! Venehen pitte! Voib olda, pidemb-ki. A su, ka kuti pohjatoi buč, ani rusked, hambhad – minun sormen sankččed. A päs samal om!” ”Ei ole tozi, mugoižid haugid ei ole!” Hän vaiše päl punouzi. ”Oled penikaine völ! Ed teda nimidä. A naku minä olen jo ühesandel kümenikal, kaiked nägin! A sinä – tahtoid, ka usko, a ed tahtoi, ka ala usko!” Sid’ hän toi mindai randale, ozuti, kuna mända, i sanui: ”Mäne, oiktaha mäne, miše päiväine sinei paštaiži hurha korvaha. Linneb ojaine, mäned poikpoli, ei ole süvä”. Minä küzuin, ei-ik ole mittuš-ni tropašt järvelpäi. Hän sanui: ”Tägäpäi ei ole nimiččid teid da tropaižid. I sinä paremba unohta, kut putuid tänna. Nece om paha sija. Täs kaiken aigan mitte-se vägi ”vedab”. Konz tuled kodihe, ala sanu nikelle, kus olid i midä nägid.
Ku sanud, ka gor’ad sad”.
Naku mitte om nece Paitjärv.
– I sinä sihesai ed sanund nikelle... Kaiken tirpoid, – küzui Sergei.
– En sanund.
– Ed-ik varaida?
– Midä?
– Ka kutak! Uk käski olda vaitti. A sinä meile starinoičid...
– A minä, voib olda, sikš starinoičin-ki, miše kodvda, om-ik nece tozi.
– Ka ei voi olda tozi, – sanui Tol’ka. – Minä naku nimihe en usko – primetoihe, endustusihe. Kaik nece tühj om!
– Ka muga om-ki, tühj.
Hanh’ oli vaitti.

С наступлением лета Сережка перебирался спать на сеновал: прохладнее и, главное, в любое время можно улизнуть на улицу. Вот и теперь, едва начало светать, Сережка потихоньку поднялся, быстренько натянул штаны да куртку, достал из-под тюфяка еще с вечера приготовленный рюкзачок и осторожно, чтобы не скрипнула ни одна половица, вышел в сени. Сапоги он нес в руках: обуться можно и на улице. Но только он притворил за собой дверь, только перевел дыхание — слава богу, выбрался из дому! — как кухонное окно распахнулось и в нем показалась лохматая голова отца.
— Серега, ты куда это?
— Да я… Мы… — Сережка растерялся. — В общем, мы договорились…
— Ну-ко зайди в избу! — И отец захлопнул окно.
В кухне пахло махорочным дымом. Отец в нижнем белье сидел на лавке, закинув ногу на ногу, и курил.
— Сядь-ко, потолкуем! — Он дунул на цигарку, и красные искры веером брызнули на пол.
Сережка — что станешь делать? — сел.
— Опять с Васькой Гусевым да Толькой на пакостное дело срядился?
— Почему на пакостное? Мы на рыбалку, на Сить…
— "На рыбалку"!.. Ежели на рыбалку, так чего воровски, тайком уходишь? Ишь, даже сапоги не обул!
Сережка молчал. Он не видел отцовского лица, но по голосу уловил, что пока лучше помолчать.
— Беспутный ты растешь какой-то! — продолжал отец. — Мы, помню, этакими-то пацанами за плугом ходили, работали наравне со взрослыми, а у вас одна шаль на уме…
— Так то ж в войну! Сам говорил, что работать некому было. Да и голод…
— Война войной… У нас душа к земле больше лежала… — Отец помолчал и, будто вспомнив что-то, переспросил: — Так, говоришь, на рыбалку собираетесь?
— Ага.
— Ладно. В другой раз с вечера упреждай. И тайком не бегай. Иди!.. Только вот что: сенокос развернется по-настоящему — к делу притяну. Пора привыкать, не маленький!..
Сережка мигом обулся и опрометью выбежал из дому. Гусь и Толька ждали его у отвода.
— Слышь, Сережка! А я у бати новенькую сеть с чердака стянул! — похвастал Толька. — Капроновую! Во рыбы наловим!..
— Хорошо… А плот-то будем делать?
— Как же! — ответил Гусь. — Всё, как вчера спланировали. Видишь, я и пилу взял. Такой плот закатим — по всей Сити плавать будем!
Прибыв к шалашу, ребята первым делом решили поставить сеть. К одному концу сетки привязали длинную бечевку, и Гусь переплыл с нею через Сить. Возле берегов, насколько хватало сети, вбили крепкие колья, и река оказалась перегороженной.
— Пока строим плот, на уху-то всяко рыбы попадет, — уверенно сказал Гусь.
Топор был один, и постройка плота отняла немало времени. Сначала долго искали подходящий сухостой, потом вырубали толстые бревна и таскали их на берег иногда чуть не за полкилометра.
Сколачивали плот на плаву, так как боялись, что, если его сбить на суше, спустить это сооружение на воду не хватит силы.
Как всегда, за действиями ребят сосредоточенно и неотрывно наблюдал Кайзер.
Когда в плот был вбит последний гвоздь, Гусь, капитан корабля, объявил приказ: он назначил своим помощником и рулевым Сережку, а главным механиком — Тольку.
С победными криками "ура" корабль отвалил от берега.
Плот поднимал троих великолепно, и Гусь скомандовал плыть к сетке. Толька и Сережка заработали шестами, выполняя команду "Полный вперед!": первый старался разогнать плот, придать ему скорость, а второй, упираясь шестом то справа, то слева, следил за направлением.
Кайзер — береговое охранение, — вообще не любивший воду, затрусил вдоль берега, не сводя глаз со своего хозяина.
В сетку попало пять крупных плотиц и два окуня.
— Видали? А если бы ее на ночь поставить, рыбы попалось бы целый мешок! — сказал Гусь.
— Так в чем дело? Останемся на ночь! — живо предложил Сережка.
— Я бы остался, да дома влетит, — вздохнул Толька. — Даже записки не оставил…
— Не влетит! — убежденно сказал Сережка. Сам он на этот раз был спокоен: ушел не тайком — с позволения отца. — Полмешка рыбы принесешь, так дома еще и рады будут. Правда, Гусь?
— Не знаю. За рыбу кто же ругать станет?
— Всё, остаюсь! — сдался Толька. — Будь что будет…
Пока варили уху, обедали, купались, бродили по лесу в надежде, что Кайзер кого-нибудь поймает, потом удили, промелькнул день.
На закате пили пахучий чай из брусничных листьев, а перед тем как ложиться спать, закидали костер гнилушками да сырыми ветками, чтобы больше было дыма и не так досаждали комары.
Гусь растянулся на хвое, заложил руки за голову, спросил:
— Пайтово озеро знаете?
— А как же! Конечно! — разом ответили Толька и Сережка.
— И бывали там?
— Нет, не бывали.
— Ну вот!.. А говорите — знаете. Прошлый год в конце лета я искал за Журавлиным болотом глухариные выводки. И вот забрел в такое место, что и самому страшно стало. Сосны да елки до неба, нигде ни дорожки, ни тропинки, ни одного следка. А под ногами мох — зеленый, мягкий, как подушка. Так и хочется полежать! Ну, думаю, это леший меня сюда заманил. Если лягу, тут и пропаду… Шел я, шел, гляжу — за деревьями вода заблестела. Я бегом туда, а лесовик под ноги мне коряги пихает. Пока до воды добежал, раз десять кувырком летел. Смотрю — озеро. Не большое. Вода светлая-светлая. Каждую травинку и камешек на дне видно. Догадался, что это и есть Пайтово озеро. Я о нем и раньше слыхал, а где оно, точно не знал. Ладно, думаю, обойду озерко кругом и найду какую-нибудь тропинку. Прошел маленько, посмотрел снова на озеро, а там, на середине, лодка-осиновка и человек в ней сидит. Как же так? Озеро круглое, только что нигде никого не было, а тут вдруг лодка. Я крикнул. Смотрю, человек закрутил головой туда-сюда: не понял, видать, откуда кричат. Я ему опять: "Дяденька, я заблудился!" И руками замахал. Заметил он меня, за весло взялся. Не спешит. До берега не доплыл — остановился, спрашивает: "Чего надо?" Он уж совсем старый, с белой бородой, сидит в лодке сгорбившись, как колдун. "Заблудился, — говорю я, — не знаю, как домой выбраться". Тогда он к берегу причалил и спрашивает:
"Откудова будешь?"
"Из Семенихи".
"Чего же тебя лешие, прости господи, сюда занесли?"
"Да вот, — говорю, — глухарей искал и забрел…"
"Ладно. Садись в лодку".
А в лодке у него полно рыбы. Щуки метровые, а то и больше, лещи, окуни… Кое-как пробрался я до скамеечки, чтобы на рыбу-то не наступить, сел и говорю:
"Видать, озерко-то рыбное!"
"Рыбное. Да не про всякого рыбка здесь водится".
"Как так?"
"А вот так. Слова особые знать надо, тогда с рыбкой будешь, а не знаешь слов — сам у топнешь".
"В этакой-то луже?! Да я ее вдоль и поперек и еще два раза вокруг без передыху проплыть могу!"
"Эхе-хе! — покачал головой старик. — Здесь еще ни один человек не плавал. Бездонное оно, озеро-то. А ты говоришь — лужа!.."
"Бездонных озер не бывает. Даже в океанах дно везде есть", — сказал я.
Тогда он остановил лодку, взял в руки дорожку, которой щук-то ловят, прицепил на крючок камень, перевязанный веревочкой крест-накрест, и стал спускать его в воду.
"Гляди сам!"
Я гляжу. Дорожка длинная, метров пятьдесят, не меньше. Всю леску спустил и подает мне:
"Потрогай! Видишь, натянулась? Значит, камушек дна не достал".
Я и сам чувствую, что камень висит, в глубину тянет.
"Но это бы, — говорит он, — еще ничего. Вода здесь полосами: одна полоса теплая, другая — холодная, потом снова теплая и снова холодная. От этого руки и ноги судорогой сводит. Крикнуть не успеешь, как потонешь…"
Я спорить не стал: может, и правду говорит дед.
"А вы, дедушка, те слова знаете?" — спросил я.
"Какие слова?" — удивился он.
"Да как же! Вы сами сказали, что здесь особые слова знать надо, а то рыбы не достанешь".
"Слова те заветные, — ответил он. — Кому они откроются, тот их и знает. А кто знает — не скажет. А кто скажет, того хозяйка утопит".
"Какая еще хозяйка?"
"А как же! Главная щука — самая большая на озере щука — хозяйка… За какой-то грех она мне раз за дорожку уцепилась. Полдня по озеру лодку волочила, все кругами, кругами… Водит, водит, потом и сама покажется. Страшная! Длиной с мою лодку, а то и больше, пасть — как бочка без дна, красная, зубы — с мой палец, и на голове мох…"
"Неправда, — говорю я, — таких щук не бывает".
Он только головой покачал.
"Мал ты еще. Ничего не знаешь, а я вот девятый десяток доживаю, всякого насмотрелся. Хочешь — верь, хочешь — не верь".
Тут он высадил меня на берег, показал рукой в лес и говорит:
"Иди. Все прямо иди, чтобы солнышко тебе в левое ухо светило. Ручеек будет — перебредешь, неглубоко".
Я спросил, нет ли какой-нибудь тропинки с озера.
"Отсюда, — ответил старик, — нету ни дорог, ни тропинок. И лучше ты забудь, что попал сюда. Худое это место. Здесь всегда водит… А домой придешь — никому не говори, где был и что видел. Скажешь — беду накличешь".
Вот оно какое, озеро Пайтово!..
— И ты до сих пор терпел, никому этого не рассказывал? — спросил Сережка.
— Никому.
— И не боишься?
— Чего?
— Ну как же! Старик не велел рассказывать, а ты нам вот рассказал…
— А я, может, потому и рассказал, что проверить охота, правду дед говорил или нет!
— Конечно, неправду, — отрезал Толька. — Я вот ни во что такое не верю — в приметы разные, в предсказания… Все это чепуха.
— Ясно, чепуха! — поддержал Сережка.
Гусь молчал.