VepKar :: Texts

Texts

Return to list | edit | delete | Create a new | history | Statistics | ? Help

Jelena Filina. Lekar’ sures kirjamespäi

Jelena Filina

Lekar’ sures kirjamespäi

Veps
New written Veps
Kuz’mič ei navedind jagadas ičeze problemoil. Konz hänen elos tegihe mi-se paha, hän starinoiči neciš jumoranke. Minä el’genzin, miše nece abuti hänele ei otta pahad pähä. El’genzin i ihastuin neche.
Kerdan Kuzmičal käden kibedaškanzi. Hän nimidä ei sanund lapsile, iče läksi lidnan poliklinikaha.
Hüvin nügüd’ opetas lekarikš, tütär, – sanui hän minei tuldes poliklinikaspäi.
Minä rigehtin tedištada, mil-žo čudutoiti händast lekar’.
Tulen minä kabinetha, tütär, i nägen: ištub nor’ lekar’, mugoine ülev, midä-se kirjutab. Hän sanui: "Tervhen, läžui". Minä mugažo toivotin hänele tervhut. "Minke tulid, uk?" – jatktab hän. Minä sel’genzoitan hänele: "Käden kibedaškanzi, leta om kibed. Nacein, satatin käden kolunal". Lekar’ kacuhtab minuhu tarkašti i küzub: "A äjak vot teile om?" Minä sanun toden vastha, ved' minun edes ei ole neižne: " Ka täudui jo 84 vot, lekar’". A hän čududelden küzub udes: "Ik 84?". I sid’-žo sanub: "Nu a midä tahtoid? Teile om 84 vot, a ei 18. Mängat aptekaha, se meil om ezmäižel žirul. I ostkat voiže". Muga sanui-ki laskvasvo-oi-že. Eskai receptad ei kirjutand. Minä händast en ehtind spasiboita siš, miše hän mindai aptekaha oigenzi, kut hän teravaidešti šlibahtoiti mindai pertedesehe. Näged, tütär, nügüdläižiden lekariden openduz om korktal tasol. Nügüd’ mahtaba kacta ristituiš läbi. Uzi tehtas sil’mil. Naku kut, armaz, muhaten starinoiči uk ozatoman vizitan polhe hirurgannoks.
Edeleze sanun, miše lapsed veiba Kuz’mičad maksuližehe klinikaha, kus sanutihe, miše hänel om käden mučkaiduz. Nacein, hän tozi satadi käden rates kirvhenke. Ani nece azj johtuti hänele parahimas lekariš, kudamb eli meiden agjas.
Tedad-ik, mikš ende ristitud muhaziba, pajonke eliba? Jüged elo oli, a muhaziba? Eletihe muga sikš, ku enamba rahvast eli oikti. I ratihe hüvin. Lapsid penespäi opetihe erazvuččile radoile. A völ sikš, miše sapkoidenomblijal oli tat, kudamb oli sapkoidenomblijan, i hänen pradedoi mugažo oli sapkoidenomblijan. Sepäl oli poig sep i vunuk radoi pajs. I kaikutte, ken radoi, tezi, miše hänen heimos kaik oliba hüväd radnikad, kudambad saiba kanzan mastaruden peitusid maman maidonke. Sikši i ratihe hüvin, varaitihe tehta pahad kanzale.
I meiden agjas oli mugoine lekar’ R. Lekar’ sures kirjamespäi. Hän oli lekariden dinastijaspäi. Voinal oli sanitaran, ühtni Staliningradan toraha. Hän ičeze käzil lendi läžundkodin jäl’ges voinad rajonan keskuses. Läžujid pidi hän hüvin kut ičeze lapsid. I kaiken aigan hän lugi, openzihe. Oli lujas melekahan, navedi pajatada, akkordional mahtoi čomin väta. Paksus ezini koncertoil, kuti todesine artist. Hän oli lujas hüvän mehen, abuti kaikuččele ristitule, ei kacund heiden arvnimihe. Kaiken toden sanui, oikti eli-ki.
A miččen hän oli vastusenpidäjan ristitun! Lekarin vahvas sanaspäi nikonz ei otstupind. Tegi kaiken, mi oli hänen väges, miše läžui tervehtuiži. Eli toižiden ristituiden täht. Händast hüvin tedihe kaikes agjas. Miše putta hänennoks visitale, rahvast ajoi sadas kilometraspäi. Minä ka iče en tundend händast, en olend hänen läžujan-ki. A eloazjan, mitte om sidotud lekarinke R, muštan hüvin. Kulištin sen polhe ičein tädilpäi, hän oli necen istorijan todištajan.
Edahaižes vepsläižes küläs, mitte oli 150 kilometras lidnaspäi, nor’ neižne sünduti last. Löumad rodinad oliba. Nor’ lekar’ el’genzi, miše iče hän ei voind sündutada, pidab tehta leikatuz, soiti rajonan läžundkodihe. Abuhu läksi iče lekar’ R. Naku mitte vihmasine dorogas ozaižihe, mugoine harvoin oleskeleb. Libui todesine torok, miččehe putui lekar'. Valeg, döl mugoine puhui, eski pud mahasai kumarzihe. Dorog langeni, se meiden agjoiš savesine oli. Mašin tartui. Lekar’ R jaugai läksi lähembaižennoks külännoks. Sigä kolhozan pämez’ andoi hänele hebon. I jälgmäšt 50 kilometrad hän ajoi raccil hebol sündutajannoks naižennoks. A siloi, sanun sinei, lekar’ oli jo vanh. Miččes-se küläs, kus hän seižutihe vähäižeks aigaks, vanh akine pani hänen hardjoile ičeze dedan kedespäi ombeltud pövun.
A nügüd’ kuvitele, tütär! Külä. Pimed om hot’ sil’mäd puske. Läz kaik, ked kerazihe sündutajan pert’he, habi jaugoil pidäse. Hänen mužik jumalaižen al loičeb. A norel enamba ei ole väged kidastada, vižaidab, činktab, kuti kužuine. Medsizar rindal seižub, ozatoman ocalpäi higod pühkib. Tädid pagištoitaba läžujad, pädme silitaba, a iče kündled ezipaikal pühkiba. Toižen päivän mokičese neižne.
A iknan taga torok völ lujemba tegihe, döl puid juridenke ratkaidab, samaldab muga, miše sil’mäd čapab, jumalanjuru azegil iškeb. Necil aigal avaidase uks’ jurunke i südäimehe tuleb ken-se sur’ i karvakaz. Kämnil kut lopotaškab da kut kidastaškandeb kaikehe kurkuhu: "Nece ken sid’ minuta ei voi sündutada?" Neižne kidastaškanzi hoikal änel pit’kha pöl’gätusespäi i sid’-žo sünduti lapsen.
Holduškanziba kaik, jokseškanziba. Mužik än’he ilospäi räväidaškanzi. Lekar’ R. libui, oti vagahaižen lapsen, iški prihaižen kuna pidab, varasti kuni laps’ voikaškandeb i muhunke andoi händast medsizarele. A iče tuli kacmaha neidišt. Kacui hänehe i sanui, miše sündutab hän völ kümne last, a iče rohkahti lavale.
Sutkad magazi lekar’. Vaiše kerdan heraštui, küzui medsizarel midä-se tundmatomal kelel, muhazi kulištades vastust i udes unehe lanksi.
Miše kittä lekarid, kaikel küläl gostincoid kerazihe. Ken munid toi, kenverest rahtod, kenmuraškod. Lekar’ kaburdelihe kaikile, a lahjoid pakiči neižen pert’he veda. "Sögaha mam, – sanub, – da vahvdugaha! Da enamb algha pöl’gästugoi, ika muga sündutada-ki voib". Šuti lekar’ i läksi tagaze läžundkodihe kaičemha toižid eloid.
Radoi hän lujas hätken ičeze sijal, kuni hänele ei täudnu 90 vot. I minä meletan, tütär, hän jäti äi openikoid-lekarid ičeze jäl’ghe. Hän äjile ristituile ičeze ozutesel ozuti elonten.
Kus-se ved’ radaba mugoižed lekarid hüvän südäimenke. I ei eckoi surid dengoid, abutaba läžujile kucmusen mödhe anttes heile ičeze hengen lämäd da hüvüt. andaba vastusid ičeleze jügedoihe küzundoihe johtutades ičeze vanhad lekarid-opendajad. Rahvaz navedib händast, kitäb. I kaikuččen päivän paneba päle vauktoid halatoid i mäneba kaičemha ei vaiše meiden hibjid, no hengid-ki lekarin muštoksLekarin sures kirjamespäi.

Елена Филина

Доктор с большой буквы

Russian
Кузьмич ни на что не любил жаловаться. Любую неприятную ситуацию он описывал с юмором. Я понимала, что это рецепт его душевного спокойствия. Понималаи восхищалась этому.
Как-то у Кузьмича разболелась рука. Ничего не сказав детям, отправился Кузьмич в городскую поликлинику.
Отлично теперь учат на докторов, девонька, – сказал он мне после приёма.
Я поспешила узнать, чем же врач так удивил Кузьмича.
Захожу я, дочка, в кабинет, и вижу: сидит молодой такой, важный доктор. Бумажки пишет. Он меня поприветствовал: "Здравствуйте, больной". Я ему тоже пожелал здоровья: "И тебе не хворать, доктор". Он продолжает: "Что болит, старче?" Я ему и объясняю: "Рука, доктор, разболеласьподнять больно. Видно, сорвал, руку-то, колуном". Доктор посмотрел на меня, внимательно так, и спрашивает: "А лет вам сколько?" Я и отвечаю честно, ведь, чай, не девка передо мной: "Дак восемьдесят четыре стукнуло, доктор". Он удивлённо переспрашивает: "Восемьдесят четыре?" И мигом выдаёт вердикт: "Ну чего ж вы хотите, уважаемый? Восемьдесят четыреэто вам не восемнадцать. Идите-ка в аптеку, она у нас на первом этаже, и купите-ка мазьку". Так и сказал, ласково: "мазьку". Даже рецепта не выдал. Я его и поблагодарить-то не успел за то, что при таком раскладе всего лишь в аптеку посылает, как он быстрёхонько меня под белы рученьки в коридор и выпроводил.
Вот видишь, дочка: современное обучение у нынешних докторов на высшем уровне. Теперь и сквозь людей смотреть умеют. УЗИ глазами. Во как, милая, – посмеиваясь, рассказывал старик о неудачном походе к хирургу.
Опережая события, скажу, что позже дети повезли Кузьмича в платную клинику, где у него обнаружили вывих. Видимо, повредил руку, когда работал с топором. Этот случай и заставил Кузьмича вспомнить о докторелегенде нашего края.
Знаешь, почему раньше люди улыбались, с песней жили? Тяжело жили, а улыбались? Жили так потому, что по совести жилибольшинство, девонька моя, и работали на совесть. С младенчества детей к труду приучали. А ещё потому, что у сапожника и отец был сапожник, и прадед тоже. У кузнеца-отца и сынкузнец, и внук кузнечному делу учился. И, работая, каждый знал, что за его плечами не одно поколение стоит. Тайны семейного ремесла ребятишки впитывали с молоком матери. Потому на честь и работали: семью-то свою, род свой подвести боялись.
Вот и в наших краях был такой доктор, по фамилии Р. С большой буквыДоктор. Был он из династии врачей. Войну прошёл санитаром, участвовал в Сталинградской битве. После войны своими руками отстроил больницу в районном центре. К пациентам относился, как к детям родным. И всё время читал, учился. Такой умный былне передать. Петь любил, умел играть на аккордеоне. На концертах часто выступал, словно настоящий артист. И со всеми был приветлив. Для него ни чинов, ни рангов не было: помогал каждому, кто обращался за помощью. По правде говорил, по правде и жил.
А главное, был ответственным врачом. От клятвы врачебной во век не отступил, за каждого пациента боролся. Жил ради жизней других, вот как. Молва о нём по всей области шла. К нему на приём народ ехал за сотни километров. Я не знал его лично, никогда у него не лечился. А вот случай, связанный с доктором Р., помню. О нём я услышал из уст своей тётушки, которая была свидетельницей этой истории.
В вепсской глуши, в ста пятидесяти километрах от районного центра, рожала молодая женщина. Тяжело рожала. Юная медичка, поняв, что без кесарева не обойтись, сразу позвонила в районную больницу. На подмогу выехал сам Р. И надо же такому приключиться, что в дороге разыгралась непогода, какая бывает крайне редко. Настоящая буря застала спешившего на помощь врача. Дождь лил стеной, ветер велел деревьям кланяться. Дорогу развезлоона в наших краях глинистая, машина и застряла. Р. пешком дошёл до ближайшей деревни. Там председатель колхоза выделил ему лошадь. Остальные пятьдесят километров Р. скакал до роженицы сам, в одиночку. А тогда, скажу я тебе, он уже был пожилой. В деревушке одной, в короткую его остановку, старая женщина из жалости к врачу накинула ему на плечи овчинный полушубок деда своего.
А теперь представь, дочка. Деревня. Темнищахоть глаз выколи. Почитай, все, кто собрался в доме рожавшей, еле держатся на ногах. Муж молится под иконой. А молодуха уже и кричать не можетстонет жалобно, что щенок малый. Медсестра стоит рядом, вытирает пот со лба несчастной. Тётушки уговаривают болезную, по голове гладят, а сами слёзы передником промакивают. Шёл второй день её мук.
За окном всё больше стонет буря, ветер с корнем рвёт деревья, молния режет глаза, гром орудиями бьёт. В этот самый момент с грохотом открывается дверь и в избу вваливается кто-то большой и мохнатый. Как хлопнет в ладоши да как гаркнет: "Это кто тут без меня родить не может?" Роженица так и закричала от ужасадлинно, тонкои в тот же миг родила.
Засуетились все, забегали. Муж в голос заревел от радости. Р. подскочил, подхватил новорождённого мальчугана, хлопнул его куда положено, дождался крика и с улыбкой передал краснощёкого младенца медсестре. А сам занялся роженицей: осмотрев её, заключил, что родит она ещё с десяток ребятишек. И тут же рухнул на пол.
Сутки спал доктор. Всего раз проснулся, на непонятном языке спросил о чём-то медсестру, улыбнулся, услышав ответ, и снова провалился в беспокойный сон.
В благодарность доктору вся деревня собрала гостинцев: кто яиц принёс, кто творожку свежего, кто морошки, королевской ягодки. Доктор всем поклонился, а гостинцы велел в дом роженицы снести. "Пусть, – говорит, – кушает матушка, сил набирается. Да больше не пужается. А то, вон, от испуга и родить можно". Пошутили был таков. Уехал в больницу. Другие жизни спасать.
До девяноста лет проработал Р. на своём боевом посту. И видится мне, дочка, что много учеников-врачей оставил он после себя. Многим из них осветил пусть своим примером.
Где-то, не гонясь за длинным рублём, работают на совесть эти людипо призванию, доброте и милосердию лечат пациентов. Сами себе отвечают они на сложные вопросы нашего времени, вспоминая старого доктора-наставника. В душе у них теплится благодарность, держит их на плаву. И каждый день, посвящённые и освящённые, надевают они белый халат и идут латать не только наши тела, но и души в честь того, кого уже не смогут подвестиДоктора с большой буквы.