Texts

Return to list | edit | delete | Create a new | history | ? Help

Paimoi i vedehiene

Corpus: Pholklor

Kotkozero, Tale

recording place: Мегрозеро (Mägräd'd'ärvi), Olonecky Destrict, Republic of Karelia, year of recording: 1939
recorded: Макаров Григорий Николаевич

Source: Г.Н. Макаров, В.Д. Рягоев, Образцы карельской речи. Говоры ливвиковского диалекта карельского языка, (1969), p. 122-126
НА КарНЦ РАН, разр. III, оп. 2, колл. 138, ед. хр. 3.


Paimoi i vedehiene
(Livvi)

Ühtes järvisijas oli paimoi.

L’ehmät tüöndi järvirannale.
paimoil katkei virzus paglu.

Häi rubei pl’ettimäh paglua.


Tuli vedehiežen poigu paimoillua i küzüw:

"Midä, veikoi, ruat?"


"Minä pl’etin nuaraštu".


A häi küzüw: "Miksebo nuoražen pl’etit?"


"A pl’etin, – sanow, – sikse: tämän järven rupitan, a vedehiežet riputan".



A häi sanow: "Älä tädä rua, ota mi tahto".


Häi pakičči: "Anduat šliappü täwz kuldua, siit en riputa".

Vedehiežen poigu sanoi: "Vuota, kävün diad’oin lua, küzün diad’oil".


Konzu meni diad’oin lua, sanoi: «Oi, diad’oi, meil on nügöi beda kaglas.


Tuas on rannal mužikku, pl’ettiw nuoraštu, meijän järven rupittaw, a meidü kaikkii riputtaw».


A diad’oi küzüw hänel: "Ongo suwri mies?".

Nu a häi sanow: "Mies suwri ewlo, no ül’en on boikoi".


A diad’oi sanoi: «Ku on moine boikoi, mengiät oppiat kiištah juosta.


Voinnowgu jättiä sinuw juostol, siit äski annammo šliäpän kuldua".


Tuli paimoilluo vedehiežen brihačču i sanoi: "Veikoi, davai opimmo kiištai juosta, kudai voinnemmo jättiäsil’l’e i šliäppü kuldua".

A paimoi piän kiändi bokkahpäi i muah sülgi: "Oih, sinä höšt’ökul’ä, minä sinun kel’e en rubie ni maraimaheze, üksikai sinä minus püzü et!"

(A paimoi nägi kagrupaikas jänöin huondeksel).


Sanow: "Mene opi tuas minun nuoremban vel’l’en kel’e juosta kiištah: voinnet püzüö, äski rubie minun kel’e".


"Mibo hänel on nimi, vel’l’el’l’es?"


A paimoi sanow: "Mene kagrupaikallua i aidua klokkua savakol i kirgua: "L’äkkä, Juakoi, kiištah!"".

Vedehiežen poigu ku klokkai aidua vaste savakol da ku kirgai: "Pošol, Juakoi, kiistah".

Häi sen vai nägi, ku huškahtiiheze!


Vedehiežen poigu jäi sih seižomah.


Tuli järil’l’eh paimoillua, sanow: "Ei tai vel’l’es vuattanut kiištah l’ähtijes, ehtiin klokata, ga sen vai näingi".

A paimoi sanoi: "Raz et kestä, ga ewlo ni midä l’ähtie!


Hänen hot’ näit, a minuw ni nähnüš et".


Uvvessah meni diad’oillua i sanoi: "Diad’oi, ei sua püzüä, pidäw andua šliäppü kuldua.


Häi minun kel’e ni ruvennuh ei juaksemah, a opiin juosta hänen nuoremban vel’l’en kel’e.


No i vel’l’eh oli ülen pikkaraine, jallat viäräčüt, korvat pitkät i sen kel’e en voinnut püzüä, vain sen näin, što huškahtiiheze".


Diad’oih sanoi: "Mengiä oppiat borčah".

Diad’oi andoi hänele iččeh väit.


Tuli vedehiežen poigu paimoillua i sanow: "Davai, veikoi, opimmo nügöi borčah".


Häi toižen kerran sülgi i sanow: "Mugai ole sinä minus päivilleh, tuhkukomšu, davai šliäppü kuldua, eiga ei roi hüviä!"


A vedehiežen poigu ainos pürrittäw borčah, a paimoil sen kezän oli kondii sordanuh l’ehman.

Paimoi sanoi: "Mene opi minun keskimäižen vel’l’en kel’e kižata borčah, äski tule minun kele".


A häi paimoil küzüw: "Kuzbo häi on?"


A paimoi sanoi: "Tuas on järvirannas, niamakol minun veikoi mahua nül’göw".



Häi müös küzüw: "Mibo on hänel nimi?"

Paimoi n’evvow hänele: "Mene, vaigu näit hänen i peigoil bokkah ähkia i sano: "Davai, Jaška, borčah!"".


Konzu ku häi meni, ähkäi peigoil bokkah i sanoi: "Davai, Jaška, borčah!"

Jaša ku nowzi, sl’öttäi, tabai hänen, davai händü korbie müö voloččimah!


Odva gor’an kele häi piäzi hänel käzis.


Tuli järil’l’eh paimoillua, kündžiteksis, reviteksis i sanow: "Oi, miittuine on sinun velli pahatabaine, odva piäziin hengih".


A paimoi sanow: "Minä ni hengih jättänüš en, siih tappanužin".

Häi müös meni diad’oih luo, vedehiežen poigu, itkun kel’e i sanow: "Ainos sinä minuw käsket kunne pie ei, kačo: kündžii, revitteli, buito suaw minul hänen kel’e püzüö".



Diad’oilleh vie andua kuldua žiäli, a paimoi zavodii randah kaivua hawdua.

Häi smeknii, što täs on tukku kuldua väl’l’älleh.


A diad’oi vie tüöndi ül’en suwren hevon, sanoi: "Mengiä oppiat lädä hebuo kandua: voinnow tädä hebua kandua, äskin pidäw andua šliäppü kuldua".


A paimoi sanoi: "Opis sinä ennepäi kandua, siit äski minä kannan".


Vedehiežen poigu otti hevon sel’gäh i odva vai kikittäw, gor’an kel’e puolei.


"Oi tüö, kehnon vägevät!


Minä tämän hevon kannan jalloin keskis!"


Paimoi hüppiäw hevole sel’gäh, vičal hebuo rapsuaw, hebo l’ähtöw juoksemah, a paimoi sel’l’äs pajattaw da vie vedehiežen poigua kičittäw da sanow: "Nenga pidäw kandua, a ei sinun jüttüöh rähkeksen kele".

[Lapset, kudamat kuwnellah, nagrua räketetäh].


Siid vedehiežen poigu l’ähti järil’l’eh, a paimoi kaivoi havvan vägi tobjan.

Šliäpän pohjah luadii lowkon i pani havvale piäl’e tävvelleh šliäpän.


Vedehiežen poigu tuaw huavon kuldua, kuadaw šliäppäh, kullat hawdah uijitah, a šliäppäh jäi vai vähäine rewnoile.


Meni uvvessah died’oih luo ližiä kuldua tuomah.


A diedoi sanow: "Viägo äijü pidäw?"

A häi sanow: "Ei roinnuh ni pohjan peittüö".


Häi otti toižen huavon kuldua i kuadoi šliäppäh.


Konzu kuadoi šliäppäh, siä hawdu täwdüi, a šliäppü jäi vajuakse, šliäppü jäi tühjü, nenga sanua.


Meni viä kerran died’oih luo, siä jo toi vaiku stawččažen i kuadoi šliäppäh: vai rodih puoli šliäppiä.

Siit rubei paimoile pokoroimaheze: "Enämbiä kuldua ei diännut, vai üksi diad’oin remenin lappu kuldaine".


Sit paimoi sanow: "Meččü teidü ottakkah jäl’gimäi!

El’iät huolettah!


Enämbiä en minä teidü koske".


I sih kežäh paimoi paimenduksen loppi.

(Kuijo viä oliš sie dopol’nitel’no sanuo).


Paimoi revol’uciessah torguičči, a revol’ucies šibittih iäre.


Hänen d’engat loppiettihes.


Vot i vs’o.


Пастух и водяной
(Russian)

В одном озёрном крае был пастух.

Коров он отпустил на берег озера.


У пастуха оборвалась подвязка с лаптя.


Он стал плести подвязку.


Пришёл сын водяного к пастуху и спрашивает: «Что, братец, делаешь


«Я плету верёвочку».


А он спрашивает: «А для чего плетёшь верёвочку


«А плету для того, – говорит, – это озеро высушу (‘соберу в складку’), а водяных повешу».


А он говорит: «Не делай этого, бери что только хочешь».


Он запросил: «Дайте полную шляпу золота, тогда не повешу».

Сын водяного сказал: «Подожди, схожу к дедушке, спрошу у деда».


Когда пришёл к дедушке, сказал: «Ой, дедушка, у нас сейчас беда (‘на шее’).


Там на берегу мужик плетёт верёвочку, наше озеро высушит, а нас всех повесит».



А дедушка спрашивает у него: «Большой ли мужик

Ну, а он говорит: «Мужик небольшой, но очень бойкий».


А дедушка говорит: «А раз такой бойкий, идите попробуйте бежать наперегонки.


Если он cможет оставить тебя позади, только тогда дадим шляпу золота».


Пришёл к пастуху сын водяного и сказал: «Братец, давай попробуем бежать наперегонки, который» обгонит (‘сумеет оставить’), тому и полная шляпа золота».

А пастух отвернул голову в сторону и сплюнул на землю: «Эх ты, замарашка (‘куль с навозом’), я с тобой и мараться не буду, всё равно тебе за мною не угнаться!».

(А пастух утром заметил на овсяном поле зайца).


Он говорит: «Иди, попробуй тут с моим младшим братом бежать наперегонки, если cможешь состязаться с ним, лишь тогда пробуй со мной».


«А как зовут твоего брата


А пастух говорит: «Иди к овсяному полю и палкой стукни по изгороди и крикни: “Пошли, Яков, наперегонки!”».

Сын водяного стукнул палкой по изгороди и крикнул: «Пошли, Яков, наперегонки

Только он и видел, как промелькнул Яшка!


Сын водяного тут и остался стоять.


Пришёл обратно к пастуху, говорит: «Не подождал брат твой, когда отправиться наперегонки, не успел я и стукнуть, как он побежал (‘только и видел’)».

А пастух говорит: «Раз не можешь с ним состязаться, так нечего и начинать!


Его хоть увидел, а меня бы даже не увидел».


Снова пошёл водяной к дедушке и сказал: «Дедушка, нельзя удержаться за ним, надо дать шляпу золота.

Он со мной даже не стал бежать, я пробовал бежать с его младшим братом.


Брат был очень маленький, ноги кривые, уши длинные, но и с тем я не мог состязаться, лишь видел, как он промелькнул».


Дедушка его сказал: «Идите попробуйте побороться

(Дедушка передал ему свои силы).


Пришёл сын водяного к пастуху и говорит: «Давай, братец, попробуем теперь бороться».

Он второй раз сплюнул и говорит: «Лучше уж отвяжись от меня, лукошко из-под золы, отдай полную шляпу золота, а то несдобровать


А сын водяного всё предлагает бороться, а у пастуха в то лето медведь задрал корову.

Пастух сказал: «Иди, попробуй с моим средним братом бороться, только потом приходи со мной».


А он спрашивает у пастуха: «А где он?».

А пастух сказал: «Тут он, на берегу озера, на небольшом мысу мой братец, шкуру снимает».


Он опять спрашивает: «Как его зовут?».

Пастух учит его: «Иди, как увидишь его, ткни большим пальцем в бок и скажи: “Давай, Яшка, бороться!”».


Он как пришёл, ткнул большим пальцем в бок и сказал: «Давай, Яшка, бороться!».

Яша как встал, сплюнул [себе на лапы], схватил его и давай его по лесу волочить!


Еле-еле с горем пополам водяной освободился из его лап.


Пришёл обратно к пастуху, весь в царапинах, оборванный, и говорит: «Ой, какой дурной характер у твоего брата, я еле в живых остался!».


А пастух говорит: «Я бы и в живых не оставил тебя, тут бы прикончил».

Опять пошёл к дедушке сын водяного, плачет и говорит: «Всегда ты мне велишь идти туда, куда не надо, смотри: поцарапал, оборвал, будто мне под силу справиться с ним».

Дедушке ещё жаль отдавать золото, а пастух начал на берегу рыть яму.

Он смекнул, что золото можно ссыпать в яму.


А дедушка дал водяному очень большую лошадь, сказал: «Идите, попробуйте нести на себе эту лошадь: если может нести эту лошадь, тогда уж придётся дать полную шляпу золота».

А пастух сказал: «Попробуй-ка сначала ты нести, а потом я понесу».


Сын водяного взял лошадь на спину и еле-еле, с горем пополам тащится.


«Эх вы, силачи чертовы!


Я эту лошадь понесу меж ног!».


Пастух прыгнул на лошадь, хлестнул вицей лошадь, лошадь побежала, а пастух едет верхом и поёт, да ещё дразнит сына водяного: «Так надо нести лошадь, а не как ты нёс, с кряхтением».

[Дети, слушающие сказку, смеются звонко).

Затем сын водяного пошёл обратно, а пастух вырыл яму порядочную.

На дне шляпы сделал дыру и положил шляпу на яму дном книзу.


Сын водяного приносит мешок золота, высыпает в шляпу, золото через дыру уходит в яму, а в шляпе осталось лишь немного по краям.


Пошёл обратно к дедушке за золотом.


А дедушка говорит: «Много ли ещё надо?».

А он говорит: «Даже на донышко шляпы не хватило».


Он взял второй мешок золота и высыпал в шляпу.


Когда он высыпал в шляпу, яма там наполнилась, а шляпа опять пустая, так сказать.


Ещё раз сходил к дедушке, принёс оттуда лишь мисочку и высыпал в шляпу: шляпа наполнилась лишь до половины.

Затем стал умолять пастуха: «Нет больше золота, осталась лишь одна золотая пряжка от дедушкиного ремня».


Пастух сказал: «Черт вас побрал бы напоследок!

Живите спокойно!


Я вас больше не трону».


И с этого лета пастух перестал пасти стадо.

Что бы тут ещё прибавить (‘как бы там ещё дополнительно сказать’).


Пастух до революции торговал, а во время революции сшибли его.


У него деньги кончились.


Вот и всё.