Анатолии Петухов
Сить - таинственная река
русский
По сияющему лицу Сережки Гусь понял, что из путешествия друзья возвратились с интересными новостями.
— Давно меня ждешь?
— Не!Мы только что вернулись. Я забежал домой и сразу к тебе… Если бы ты знал, что мы видели!..
— Ведь, наверно, расскажешь! — сказал Гусь спокойно, хотя слова Сережки заинтриговали его, и стал раздеваться.
Дарья, как всегда по возвращении сына с работы, тотчас налила в умывальник горячей воды.
— Понимаешь, пришли мы к шалашу, смотрим, а в Сити вода мутная-мутная! Палки плывут, бревна, какие-то сучья… — Витька и говорит: пойдем сразу вверх, посмотрим, что там такое делается… Километров шесть прошли, глядим, а там Сить с берега до берега деревьями да всяким мусором завалена. Вода так и бурлит! Мы стоим, ничего не понимаем!
— Да ты не тяни, рассказывай! — уже из-под умывальника поторопил Васька друга.
— Вот я и рассказываю по порядку… И на берегу везде сучья, деревья лежат. Толстущие осины чуть не до половины будто ножиком кто стругал. Тут Витька и догадался. Это, говорит, бобры плотину строят…
— Бобры-ы? Откуда они взялись?
— Во! Я то же Витьке сказал. А он и слушать не хочет. Надо, говорит, засаду сделать, подсмотреть, как тут они хозяйничают… В общем, выбрали мы место, засели. Двое суток дежурили. И точно! Я сам двух бобров видел. И Витька двух. Днем их будто и нету, а как вечер приходит, вот и начинается работа!.. Если бы ты видел, какие огромные осины они валят! Зубы у них как стамески! Сук в руку толщиной, а он два раза чиркнет — и готово!..
— Обожди, обожди… — вдруг перебил его Васька и повернул изумленное лицо, с которого стекала мыльная пена. — Значит, бобры?.. Вот кто у нас сетку рвал!..
— Точно! — воскликнул Сережка торжествующе. — Мы это тоже сразу сообразили. Такими зубами ему расстричь сетку — раз плюнуть!
Тем временем Дарья поспешно собирала ужин. Гусь сел к столу.
— Да, вы молодцы! Все тайны без меня разгадали… Но откуда бобры пришли? Ведь здесь их никогда раньше не было.
Сережка пожал плечами.
— Откуда-то пришли… А как они интересно плавают! Над водой только мордочка чуть-чуть видна…
В это время Дарья вышла в кухню. Сережка наклонился к Гусю и быстро шепнул:
— Танька приехала! Тебя ждет! — И как ни в чем не бывало продолжал: — Плывет, плывет, а потом как ляпнет хвостом!.. Это они так ныряют…
Но Васька уже не слушал. Что-то дрогнуло у него в груди, и сердце забилось часто-часто, как тогда на Сити, у старой сосны… Мысли мешались: почему приехала Танька — не смогла поступить или ее отпустили до начала занятий? Как лучше встретиться с нею? Уйти после ужина с Сережкой к ним домой, раз она ждет? Но там, наверно, отец, мать, бабка… Нет, это невозможно! Надо придумать что-то другое… Хотя бы узнать, получила ли она письмо. Поручить это Сережке? Ему можно — не выдаст. А может, он уже знает?..
Когда Сережка наконец умолк, Дарья спросила у сына:
— Не слыхать, Вася, когда аванец-то вам давать будут?
— Не знаю. А что?
— Да, вишь ли, в сельпе хорошие костюмы есть, по сорок два рубля. Купить бы надо, а то в школу-то ходить не в чем.
— Надо — купим, — отозвался Гусь. — Те-то тридцать семь рублей еще не истратила?
— Что ты, что ты! — испугалась Дарья. — Я их не тронула. Как положил в шкаф, так и лежат. Раз уж сам заработал…
— Добавь пятерку да и купи!..
Дарья сразу поднялась из-за стола.
— Ты чего?
— Дак в лавку-то. Ведь скоро закроют уж!
— Не к спеху. Завтра купишь.
— Нет уж! Ежели покупать, дак сегодня надо. Завтра, может, и костюма не останется.
Гусь промолчал: пожалуй, и кстати, если мать уйдет сейчас — можно будет Сережку расспросить…
Дарья взяла в шкафу деньги, накинула на голову выгоревший ситцевый платок.
— Боле-то ничего покупать не надо?
— Ничего.
О том, что денег у нее, кроме Васькиных, всего два рубля, она не сказала сыну: пятерку-то и у Пахомовых можно занять — не велик долг.
Как только мать вышла, Гусь спросил:
— Не говорила Танька, получила мое письмо?
— Получила.
— А что сама не написала?
— Не знаю. Она в кино собирается. Велела тебе сказать.
— Что велела?
— Да сказать, что в кино пойдет и тебя дожидается.
— А-а… В училище-то поступила?
— Поступила.
Гусь закончил ужин, собрал посуду, вынес ее в кухню.
"Что, если в самом деле сходить в кино? — размышлял он. — Клуб, конечно, не подходящее место для встречи. Хорошо бы куда-нибудь уединиться. Может, после кино? Задержаться немножко у Танькиного дома, и никто ничего не заметит… Пожалуй, так и надо сделать".
— Тольку давно видел? — спросил он.
— А ну его! Он с отпускниками целые дни по лесу таскается — грибы ищут. А грибов-то нету — сухо, не растут.
Прибежала Дарья, взволнованная, довольная.
— Вот купила! — сказала она и положила на стол узел. — Сорок восьмой размер, третий рост. Ежели неладной, продавщица заменит.
Новый черный костюм показался Гусю таким нарядным, что и надевать его было страшно.
— Померь, померь! — настаивала Дарья.
— Ладно, потом, — отнекивался Гусь. — Я в кино хочу идти.
— Дак в костюме-то и иди, если ладной! — И Сережке: — Ты хоть похвастал, что Танька-то приехала?
— Я знаю! — буркнул Гусь.
Костюм пришелся впору, но идти в нем в кино Гусь не решился. Он надел свой старый латаный пиджачишко, который к тому же был заметно мал ему. Дарья запротестовала:
— Чего ты в этаком страмиться пойдешь на люди? Поди ты в новом-то!
— В этом привычнее.
Дарья вздохнула.
Сережка и Гусь вышли на улицу.
— Кино-то хоть какое? — спросил Гусь.
— "Тихий Дон". Вторая серия. Сначала к нам зайдем, а потом уж в клуб. Время еще есть.
Гусь не возражал, но когда дошли до Сережкиного дома, заупрямился:
— Не буду я заходить! Здесь обожду.
— Ты чего? Пойдем в избу-то!
— Сказано — не пойду! Ты ведь недолго?
— Ну как хочешь…
Сережка и Танька вышли скоро. Танька была одета нарядно: кремовая кофточка, черная юбка, бежевые сверкающие туфельки, а на плечах тонкая, будто паутинка, косыночка. Гусь сразу почувствовал, как нелепо будет выглядеть он в своей трепаной одежде рядом с такой красавицей. А Танька улыбалась. Сияющая, она сбежала с крылечка и протянула Гусю руку:
— Ну, здравствуй!
Гусь заметил, что на них смотрят из окна шумилинского дома — кто смотрит, не разобрал, — и от этого растерялся еще больше.
— Ты хоть дай мне руку! — засмеялась Танька.
С отчаянной решимостью Гусь поднял на нее глаза и медленно, будто рука была чужая, пожал Танькину ладошку. Взгляды их встретились. И Гусю показалось, что Танька стала, еще красивее, в тысячу раз красивее и лучше!
— Ну, чего мы стоим? Пошли!..
Гусь хотел идти с Сережкой, но Танька легонько оттолкнула брата и пошла в середине. Она была в отличном настроении, рассказывала, как поступила в училище, потом что-то спрашивала у Гуся, но он отвечал односложно и невпопад.
— Ты что сегодня такой? Наверно, сильно устал? — сочувственно спросила Танька и вдруг взяла Гуся и брата под руки.
Это легкое, неуловимое движение обожгло Гуся. Но он не нашел сил отвести Танькину руку и с трепетным страхом ждал, когда малолетки-ребятишки, которых так много на улице, крикнут вслед: "Жених да невеста!.."
Но ребятишки почтительно уступали им дорогу, и никто ничего не кричал. Так они дошли до клуба.
В кино Танька тоже пожелала сидеть между Гусем и братом. Она будто напоказ выставляла свою дружбу с Васькой и хотела, чтобы все видели, все знали: ее и Гуся связывает что-то очень большое и хорошее, чего нельзя стыдиться и чему можно лишь завидовать.
Кино Гусь почти не видел. Близость Таньки волновала его. Кроме того, Гусь боялся, что своим пиджаком запачкает рукав Танькиной кофточки. И он сидел не шевелясь.
Потом неожиданно Танькина рука легла на его руку, чуть-чуть сжала пальцы и замерла. Гусю сделалось жарко. Он повел глазами влево, потом вправо. От сердца отлегло: все были поглощены картиной и на них никто не смотрел.
После кино молодежь обычно оставалась на танцы до глубокой ночи.
— А ты не останешься? — спросила Танька, когда в зале включили свет и все задвигали скамейками.
— Нет, — ответил Гусь, и ему стало не по себе при одной мысли, что Танька останется здесь.
Но она сказала:
— Пошли на улицу!
Так и сказала — не "домой", а "на улицу".
На крыльце стояли Витька, Толька с транзистором, Вовка Рябов и еще несколько подростков.
"Почему я их раньше, в зале, не заметил? — с тоской подумал Гусь. — Теперь от них не отвяжешься…" Пока здоровался со всеми за руку, Танька стояла рядом. Толька и Вовка сразу стали расспрашивать о приезде секретаря Семенова, но Витька с напускной серьезностью бесцеремонно осадил их:
— Не задерживайте человека. Вы-то лоботрясничали, а он полсуток ломил!.. Ну, Вася, пока!
— Тань! Я тоже здесь останусь! — уже вслед Таньке и Гусю крикнул Сережка.
На улице парами и в одиночку расходились по деревне семейные люди; то тут, то там вспыхивали красные огоньки папирос. Танька взяла Гуся под руку и повела его не к дому, а в противоположную сторону.
— Ты куда это?
— Сходим на Сить… Знаешь, я по речке соскучилась… И еще — по тебе! — тихо добавила она и прислонилась к нему плечом.
— Кофточку замараешь, — предупредил Гусь.
— Наплевать!.. Знаешь, когда я получила твое письмо, я тысячу раз его перечитала! Не веришь? Я его наизусть помню.
— Чего же ответ не написала?
— Не знаю… Сначала хотела написать, а потом передумала. Разве в письме все скажешь?..
Они вышли за деревню и побрели по тропке, по которой бегали на Сить купаться.
— Ты же собиралась идти в девятый?
— Собиралась. Думала, кончу десять и в медицинский пойду. А потом что-то засомневалась — вдруг не поступить, что тогда? Вот и решила в училище. Ведь после училища тоже можно в институт поступать. Еще легче…
— А я думал, что ты обиделась на меня и из-за этого…
— Конечно, обиделась! Мне Кайзера не меньше твоего жалко было.
— Я знаю…
В тусклом свете ущербленной луны серебрилась Сить. На перекате, ниже омута, она плескалась и шумела, а дальше опять текла тихо, умиротворенная и спокойная.
— Мы больше никогда не будем ссориться, правда? — чуть слышно сказала Танька. — Никогда! — повторила она убежденно. — Я очень часто вспоминала тебя, вспоминала, как прибежала тогда к тебе на Сить и даже не догадалась ничего принести. И Семениху вспоминала… В городе хорошо, но там везде камень, асфальт. В парк мы ходили с девочками, так и кусты-то там подстриженные, какие-то не настоящие. Посмотришь — вроде бы красиво, а вспомнишь Сить, наши леса, где столько птиц, где все так естественно, — и становится грустно. Я ехала сюда как на праздник. Представляешь, в Сити выкупалась! Одна! Купаюсь и боюсь: вдруг кто-нибудь придет и унесет одежду. Глупо, правда? — Танька рассмеялась.
Гусь слушал ее затаив дыхание. Он снова и снова убеждался в том, что Танька не такая, как другие девчонки, и говорит она как-то складно, красиво говорит, и голос у нее такой мягкий и нежный — только ее и слушал бы!
О городе Танька рассказывала много, увлеченно, но Гусь чуял, что в этом красивом и большом городе Танька тосковала по родной деревне, что к городу она еще не привыкла. И привыкнет ли? И он думал о том, как бы мягче, понятнее сказать Таньке о своих новых мыслях и чувствах, которые впервые растревожили его во время ночевки на Пайтовом озере, а потом не дали сомкнуть глаз на Сити, в шалаше. Как сказать, что очень не легко ему будет покинуть родную деревню? Да и надо ли покидать? Живет же Прокатов в Семенихе! Хороший человек, мастер на все руки — и жизнью доволен… Как объяснить Таньке, что он чувствует неведомую, но властную силу, которая день ото дня все более крепко связывает его с деревенькой, где прошло детство, с полями, на которых он убирает хлеб, с лесом, где они вместе собирали грибы и морошку?
— Ты о чем задумался? — вдруг спросила Танька.
— Да так… Витька-то Пахомов сколько жил в городе и не привык. В деревне хочет остаться…
— Насовсем?
— Насовсем. Охотиться, говорит, буду, рыбу ловить, работать.
— А работать в колхозе?
— Наверно. Где же еще! Мы с ним ружья хотим купить. А ему отец и щенка обещал…
Танька внимательно взглянула на Ваську:
— И ты будешь охотиться?
— Конечно!
— А как же город? — Голос Таньки дрогнул.
Вот тут бы и сказать Гусю, о чем он думал, открыть бы Таньке свою душу! Так нет, не решился, испугался, что она не поймет, и слова застряли в горле. С напускной беспечностью Гусь ответил:
— Так ведь впереди еще целый год!
— Да… Верно, целый год!.. К тому времени я кончу первый курс. Ты приедешь в город, и мы будем встречаться часто-часто. Каждый день! Правда?
Гусь только головой кивнул.
Они долго бродили по тропке, проложенной вдоль берега Сити, вспоминали школьных товарищей, Кайзера. Потом Гусь рассказывал о Пайтовом озере, о Прокатове, о своей работе. Танька не перебивала его, ничего не спрашивала и лишь плотней прижималась к нему плечом: от реки тянуло прохладой.
— Ты озябла! — наконец догадался он.
— Ничего…
— Вернемся. Простудишься…
Когда они вошли в деревню, почти все огни были потушены, лишь в клубе да у Шумилиных светились окна.
— Наши не спят. Меня ждут, — сказала Танька.
— А ты не боишься, что тебя будут ругать?
— За что?
— Да вот, что ты… со мной.
— Глупости!.. Между прочим, папа не раз говорил маме, что, когда ты перемелешься, из тебя выйдет настоящий человек…
— Это как — перемелюсь?
Танька пожала плечами.
— Наверно, он имел в виду твои похождения… Он и Сережку никогда не ругал, что с тобой водится. А вообще-то я и не боюсь! Вон девчонки, которые вместе со мной поступали, сразу на танцы стали бегать, с городскими парнями перезнакомились…
— И ты ходила на танцы?
Танька уловила в голосе Васьки нотку ревности и ответила:
— Нет. Но если бы не получила от тебя письма, пошла бы, — и искоса лукаво взглянула на Гуся.
Брови у Васьки сдвинулись, он насупился и очень серьезно сказал:
— Нет, ты лучше не ходи. Там ты одна. Обидят — и заступиться некому…
Танька молчала. Ну куда она пойдет без него, зачем? И танцы ей не нужны, и городские парни тоже, когда в Семенихе живет он, Васька Гусев. Ведь и в училище-то она поступила из-за него: побоялась, что уедет Васька после школы в город и завлечет там его какая-нибудь девчонка!.. Но сейчас она ничего этого не сказала. Просто подала Ваське руку и нежно, с грустью произнесла:
— Ну что же, до завтра?
Он не посмел ее задерживать.
— До завтра… Ты не обиделась на меня?
— За что?
— Не знаю… Так.
— Ну что ты! — Она вырвала свою руку и вбежала на крыльцо. — До завтра!..
