Тексты

Konz-se Semeniha oli suren külän, kahesakümne pertid. No voinan jäl’ghe külä zavodi sulada i oli jüged löuta kaks’ pertid rindati, kus oliži eläjid. Äjiš pertiš eliba vaiše ukod da akad. No kezan aigan tänna lebule tuleskeli äi lebunikoid, i küläine tehlihe lebusijaks.
Lebunikad tuleskeliba täuzil kanzoil i eliba ičeze pertiš, kuspäi ajoiba ozad ecmaha edahaižihe manitajihe lidnoihe. Hö kävuiba mecha marjoihe, senihe, keitiba marjoišpäi keitmusid. A kezan lopus nece änekaz sur’ sebr ajoi kodihe ottes ičezenke täuded havadod babukoid, keitmusid, bankoid. Kolhozrad ei olend heile mel’he. I vaiše nene, ken tuleskeli ičhižile abuhu, nitiba heidenke heinäd. No mugoižid oli vähä. Ka lehmid-ki küläs ei olend jo. Vanhoišpäi vaiše Marfa-t’ot pidi lehmän. Tozi sanuda, hänele-ki lehmäd ei tarbiž jo. No Novgorodas eli hänen üksjaine Nikolai-poig, suren kanzan tat. Marfa kaiči maidod, peksi void, tehli kodisirud i kaiken necen oigenzi poigale lidnha.
Nikolai tuleskeli heinäntegole jogahižen voden. Hän toskeli ičezenke vanhembid poigid, hüvid radnikoid, i koumes nedališ hö tehliba muga äjan heinäd, miše Marfale kaikeks tal’veks sidä ulotui.
Sanutihe, miše Nikolai tahtoib jäda elämaha külähä kaiken ičeze kanzanke. Nece vest’ oli todesižen: nece oli tehnus sen päivän, konz Hanh’ i lujas lödud Tol’ka läksiba Sitile.
Pahomovoiden tulend elole külähä kuti viriti kaiken hillän Semenihan. Akad pagižiba erazvuittušt.
– Rahvast lidnoihe ajab, a hän lidnaspäi külähä, – čududeldes pagištihe kaiktäna.
– I midä eläda lidnas mugoižen suren kanzanke, – pagižiba vastha toižed. – Iče om kahesanz’. Sigä dengoid taivhaspäi mugažo ei lankte...
– No tägä-ki ei ole babarmelo. Keratas gor’ad.
– A nimidä ei tehte! Mužik hän om radai, kacu kut heinäntegol radab. Ei jo, käded oma mastarakahad, poigad oma sured. Sab mad, Marfal lehm om hüvä... Midäk völ tarbiž? Ei eläškande hondomba toižid.
Sid’-žo pagištihe, miše händast pandas brigadiraks Tol’kan tatan sijas, kudambad nügüd’-se ka heittas.
No hot’ midä pagištihe, ühthine külän mel’pido oli ani hüvä: pördihe külähä – ei pagenend küläspäi. Ku enamban ristituid tuliži, ka kolhozas azjad läksižiba paremba.
Sihesai kuni mašinaspäi heittihe Pahomovoiden kodielod, lapsed i akad kogozihe Marfan pertinnoks, kactes lidnan eläjihe i heiden kodieloihe.
Vit’ka, Pahomovoiden keskmäine poig, muzaverine, sanui käredas Sergejale, kudamb mugažo oli mašinad läz:
– Mi muga kacta, ka abutaižid kandišta!
Sergei, hot’ ei olend-ki hänele nece kuti mel’he, ruskoni i sanui:
– Ka voin, ei ole minei jüged...
Vit’ka andoi hänele mašinaspäi sidotud kirjad.
– Anda minei-ki, – hüppähti Tan’aine.
Teravas radho ühtniba kaik lapsed, kudambad oliba vanhemb, i mašin oli tühj.
– Tatam, voin-ik minä mända jogele kül’bmahas, – küzui Vit’ka tatal.
– Nu mäne, – tahtota sanui tat. – Vaiše vähäižeks.
– Časuižeks voib-ik?
– Mäne.
Vit’ka läksi pert’he. A Sergei kacuhti ičeze sizarehe: mugoižiš azjoiš küläs ei
küzugoi-ki. Kaikutte mäni kül’bmahas, konz tahtoib i äjak tahtoib. Minutas päliči ozutihe Vit’ka sinižed lastad, mask i turuine kädes. Völ kädes oli mitte-se hoštai kaluine.
– Mi nece om? – küzui Tan’aine.
– Nece om vedenaluine oružj, – vastsi Vit’ka.
– Ik oružj? Vedenaluine! – čududelihe Sergei. – I sišpäi voib ampta!?
– Ka, voib. Näged, täs om garpun! Kaikuččes kalas läbi voib löda. – Vit’ka sai oružjaspäi hoštajan nolen. – Veden al seičemes metras löb.
Kut hoštiba Vit’kan sil’mäd, voi meletada, miše nece om hänen mugoine kuti kal’huz’, miččel voib ülendeldas i kittas.
– Oled-ik sidä kodvnu jo? – kadehtiden küzui Vit’ka.
– Ka, ambuskelin jo. Vaiše lidnas vezi om mudakaz, a kala hen.
A Sitiš oma ningomad hauged, – Sergei leviti käded polihe. – Erasil ani samal päs kazvab. I säunhad oma sur’kulud. I lahnad...
Vit’kan i Sergejan jäl’ghe joksi ünaine vatag lapsid, prihaižid i neičukaižid, kudambad teziba vedenaluižes kalatuses vaiše fil’moišpäi. Kaikile oli taht kosketada lastoid i maskad, kacauta vedenalužen oružjan päle.
– Žal’ om, miše Hanhed ei ole täs, – hengahtaden sanui Sergei.
– A kus hän om? Om-ik ”sigä”?
– En teda, kus. Ku ”sinna” oliži lähtnu, oliži sanunu.
Lapsed toiba Vit’kan sihe tahoze, kus hö kül’bihe. Vit’ka kärpištihe:
– Sid’ ei ole šol’l’oid. Ku niid ei ole, ka kalad-ki ei ole.
– Kutak ei ole, – sanui Sergei. Ka sid’, ku tahtoid teta...
– Minä en ridle, – keskusti Vit’ka. – No minei tarbiž šol’l’oid enamban. A sid’ om pal’l’az sija, lete da kived, ni üht heinäšt.
– Ka heinihe voib segoida! Eskai Vas’ka Gusev heiniš ei ujelde!
No nene sanad Hanhen polhe Vit’kad ei kosknugoi. Nece vähäšt kosketi Sergejad, i hänel sündui rohked meletuz: veda Vit’kan Staricale, miččen randad oma mugoižed notkedad, i nece vanh jogi om kaik kaznu šol’l’oil.
– Ik tarbhašt sinei šol’l’oid? – küzui Sergei. – Siloi mängam!
– A kuna tahtoid veda, – küzui Tan’aine.
– Ka staricale.
– Ala vaiše pagiže-ki neciš!
– A mikš, – küzui Vit’ka.
Ka sigä hago hagon päl om, i kaik om šol’l’oil völ sidotud. – Tan’aine völ ozuti käzil.
– A om-ik sigä kalad?
– Ka kalad-se om, – kidastaškanziba lapsed. – Vaiše ei voi sada sidä nimiččil ongil.
– Ve staricale! – kärauzihe Vit’ka Sergejannoks.

Когда-то Семениха была большой деревней, число дворов в ней доходило до восьмидесяти. Но в послевоенные годы деревня стала таять и поредела настолько, что трудно было найти по соседству два жилых дома. Во многих избах жили лишь старики. Зато летом в Семениху наезжало столько отпускников, что деревенька превращалась в дачный поселок.
Отпускники приезжали целыми семьями и жили в своих домах, откуда ушли на поиски счастья в далекие манящие города. Они ходили на рыбалку, загорали, собирали грибы и ягоды. Грибы сушили, мариновали, солили, из ягод готовили варенье. А в конце лета пестрая, шумная армия отпускников, нагрузившись ведрами, кадками, банками, мешками, уходила на железнодорожный полустанок и разъезжалась по всей стране.
Колхозная работа отпускников не интересовала, и лишь те, кто специально приезжал помочь своим старикам накосить сено на проценты, сенокосничали наравне с колхозниками. Но таких было немного, потому что и коров-то в деревне осталось мало.
Из стариков держала корову только Марфа Пахомова, горбатая семидесятилетняя старуха, которая жила в центре Семенихи. Конечно, Марфе корова была не нужна, но в городе у нее жил единственный сын Николай — отец большого семейства. Марфа копила молоко, сбивала масло, делала домашний сыр и все это отправляла сыну в город.
Николай приезжал на сенокос каждый год. Он привозил с собой старших сыновей, работящих, серьезных парней, и за три недели Пахомовы заготовляли столько сена, что положенных двадцати процентов с избытком хватало Марфе для своей коровы.
Поговаривали, что Николай вовсе собирается переехать на жительство в деревню и потому следит за домом и так крепко держится за корову.
Молва оказалась верной. В конце июня Николай вдруг приехал в Семениху со всем своим семейством и имуществом. Это случилось в тот день, когда Гусь и Толька, жестоко избитый отцом, ушли на Сить.
Возвращение Пахомовых всколыхнуло тихую деревеньку. Бабы судили разное.
— Люди по городам разъезжаются, а он — из города в деревню! — недоумевали одни.
— А чего в городе-то с этакой семьей жить? — возражали другие. — Сам восьмой. Там деньги с неба тоже не сыплются…
— И здесь не малина. Хватит горюшка!..
— Ничего не хватит. Мужик работящий, вон как на покосе-то пластает! Не пьет, руки к хозяйству лежат, сыновья большие. Получит участок, корова у Марфы хорошая… Чего еще надо? Хуже других жить не будет…
"По секрету" сообщалось, что райком намечает Пахомова в бригадиры вместо Аксенова, которого теперь-то уж непременно снимут с работы.
Но что бы там ни говорилось, а общее мнение однодеревенцев оказалось единым и весьма одобрительным: в деревню вернулся — не из колхоза сбежал. Больше бы людей к земле возвратилось, дела в хозяйстве пошли бы веселее.
Пока выгружали из машины небогатые пожитки Пахомовых, ребятишки и старухи толпились возле Марфиной избы, с откровенным любопытством разглядывая горожан и их имущество.
Витька, средний сын Пахомова, смуглый, сухощавый подросток с новеньким комсомольским значком на лацкане пиджака, хмуро сказал Сережке, который, заложив руки в карманы, крутился возле машины:
— Чем вот так глазеть, лучше помог бы носить!
Сережка, ошарашенный столь бесцеремонным замечанием, покраснел:
— Давай, мне не тяжело…
Витька подал ему из машины стопку связанных книг.
— Дай и мне! — подскочила Танька.
Скоро в работу включились все ребята, что постарше, и машина была вмиг разгружена.
— Папа, я схожу на речку поплавать? — спросил Витька у отца.
— Ну сходи, — не совсем охотно отозвался тот. — Только ненадолго.
— На часок, ладно?
— Иди.
Витька побежал в избу, а Сережка в недоумении глянул на сестру: в таких пустяках в деревне не принято спрашивать разрешения родителей, каждый шел купаться и гулять, когда захочет и на сколько захочет.
Через минуту Витька показался на крыльце с голубыми ластами, маской, трубкой и еще какой-то диковинной блестящей штукой в руках.
— Ой, что это? — воскликнула Танька.
— Подводное ружье, — с достоинством ответил Витька.
— Ружье? Подводное?! — изумился Сережка. — И из него можно стрелять?
— Конечно! Видишь, какой гарпун! Любую рыбу насквозь пробивает! — Витька извлек из ружья сверкающую никелем стрелу. — Под водой на семь метров бьет!
По тому, как блестели глаза Витьки, когда он это говорил, нетрудно было догадаться, что ружье — самая драгоценная его вещь, которой вполне можно гордиться и не грешно похвастать.
— И ты уже стрелял рыб? — с затаенной завистью спросил Сережка.
— Стрелял. Только у нас в городе вода мутная да и рыба мелкая.
— А в Сити во́ какие щучины есть! — Сережка раскинул руки в сажень. — У некоторых даже мох на голове от старости вырос. И язи есть — здоровущие! И лещи, и голавли…
За Витькой и Сережкой, пока они шли к реке, увязалась целая ватага мальчишек и девчонок, знавших о подводном снаряжении только из кино да из книжек. Всем хотелось потрогать ласты и маску, посмотреть удивительное ружье, которое пробивает насквозь любую рыбину, и, главное, своими глазами увидеть, как Витька будет плавать и охотиться.
— Вот жалко, Гуся нету! — вздохнул Сережка.
— А где он? — живо спросила Танька. — Там?
— Почем я знаю! Туда бы ушел, так сказал бы. Они с Толькой куда-то подевались.
Ребята привели Витьку на то место, где обычно купались, но Витька недовольно поморщился:
— Тут не поохотишься. Водорослей нету, какая здесь рыба?
— Здесь нету рыбы?! — оскорбился Сережка. — Да если хочешь знать…
— Я не спорю, — перебил его Витька, — но мне трава нужна, чтобы водорослей побольше. А здесь голое место: песок да камни и ни одной травинки.
— Так ведь в траве запутаешься! Даже Васька Гусев в траве-то не плавает!
Но ссылка на непререкаемый авторитет Гуся не произвела на Витьку никакого впечатления. Это задело самолюбие Сережки, и у него родилась дерзкая идея: свести Витьку на Вязкую старицу, где еще никто и никогда не плавал, потому что берега там вязкие, а сама старица чуть ли не сплошь затянута водорослями.
— Значит, тебе тра́вы нужны? — переспросил Сережка. — Тогда пошли!
— Ты куда его хочешь вести? — подозрительно спросила Танька.
— На старицу.
— И не выдумывай!
— А что? — насторожился Витька.
— Да там, понимаешь, коряга на коряге и все вот так травами переплетено. — Для убедительности Танька покрутила руками.
— Ну, а рыба-то есть?
— Там рыбы навалом! — загалдели ребята. — Только ее ничем не выловишь.
— Веди на старицу! — обернулся Витька к Сережке.