Тексты

Вернуться к списку | редактировать | удалить | История изменений | ? Помощь

"Enne meijän sijas äijü ruattih meččiä"

Корпус: диалектные тексты

Коткозерский диалект

место записи: Коткозеро (Kotkatjärvi), Олонецкий район, Республика Карелия, г. записи: 1946
записали: Анисимов Н. А.

Источник: Г.Н. Макаров, В.Д. Рягоев, Образцы карельской речи. Говоры ливвиковского диалекта карельского языка, (1969), с. 142-149
На КарНЦ РАН, ф. 1, оп. 43, ед. хр. 17-2, л. 7-10.

"Enne meijän sijas äijü ruattih meččiä"
(ливвиковское наречие)

Enne meijän sijas äijü ruattih meččiäkaskie ajettih, viertih, jäl’l’es vierändiä pidi kündiä, da enne kül’vändiä ottua vezoi, da kai.


Kandoloin keskes muga ruavoimmogikünnimmö, külvimmö, l’eikkaimmo, dai kai.


Iče müö äijiä emmo ruadanuh, a kel oli vähä pelduo, ga net enämbän ruattih.


Kül’vimmö ruištu, nagrištu, toiči ozrua.


Muas otimmo kaksi vil’l’ua, parembas kolme vil’l’ua, a siit hülgäimmö muan.



Enzi vuvven oli uwzimua, toššu vuvvennu da kolmandennu vuvvennu kulumua, a ku hülgäimmö, ga oli jo rajakko.



Ei puwstupuwstakse sanotah hül’l’ättüw peldomuadu, a hül’l’attüw meččümuadu sanotah rajakokse.


Da, kačo, se oli ruado ga aiga ruado, sih pidi kül’l’äl panna higie da vägie.


Pitkän elaijan aloh kaikkie puwtui nähtä, kaikkie ruaduo ruadua.


Ezmäžikse pidi l’öwdiä mečäs kaski.

Kasken eččijes kačottiholiš ku mua parembi, da oliš ku meččü rigiembi, ei oliš ku meččü ül’en ruavas; ruavahas on enämbi ruaduo da jügiembi on ruado.


Nu, kasken l’öwttüw pidi l’ähtie kaskie ajamah.

Küzüt: Konz ajoimmo?


Ga ajoimmo kezäl enne heinargie, enne iivananpäiviä, konzu mečäs oli jo täwzi lehti, jo sai vastua ottua.

Enne kaikkie kasardimmo, kassariloil l’eikoimmo kai tuhjot, varvat, hoikembat puwhuot, a sangiembat jiäjäh sih seižomah.


Kasardandu se oli naižien ruado, mužikat harvah kasardettih.


Kasardahuw pidi l’eikata kai suwrembat puwt.

Sangieloi puwloi kassaril ei sua l’eikata, pidäw l’eikata kirvehel; a ruavastu meččiä i pilal toiči pilattih.


Meččü pidi kuadua kai üksiel’epäi, tüvet oldaš ku üksiel’epäi, ladvat toižiel’epäi.



Pienembät puwt mugai jiädih kuarzimattah, a suwrembat pidi kuarzie da vie ladvata.

Sangiembih ajoimmo vie virran libo kaksi-kolme, anna parembi kuivaw, toiči erähii niloitimmo.


Ga se konzu kaiken kojan libo sie tuohen ajat iäre tüvipuoles, puw jiäw kojattah, muga parembi kuivaw.


Kaikis sangiembat puwt vie halgaimmo.


Suwrembien puwloin tüvet nostelimmo kandoloin piäh: anna puw on ülembi, a ei viru muas, muas pahembi kuivaw, da terväh rubiew happanemah.


Ümbäri kaskes kai rannat pidi puhtastua, nu vičikkö oliš loitombi kaskes, randupuwt kai lükimmö kaskel’e.


Nu siit kaski on ajettu.


Sinä kezän sil kaskel enämbi emmo ni midä ruadanuh, toižeh vuodessah sorrettu meččü kuivi.

Ruado, kačo, ewlluh kebjei.


Opi vai nengoine pitkü kezäpäivü huondekses da ehtässah kumardellakseh puwloin tüves kirvehen libo kassarin kel’e, ga sivuh rubiew kuwlumah, dai käzih kuwluw, dai kaikkeh rungah kuwluw.


A ethäi ühtes päiväs kaskie aja, pidäw kävvä enämbi päiviä.

A vičikös ruadajes ku on mi čakkua, da vie sil’l’e piäl’e puarmuasil’mii ei sua avata, mugai kihištäh, mugai kihištäh da puretellah.


Kodih tuletsil’mät on puhalduksis.


Päivän kaiken hies olet ku čuboi.


A kodih tulduw vie on mi ruaduo!

Pidäw tahkota kirvehet da kassarit toižekse päiviä, pidäw lämmittiä külü, juottua vazat da lehmät, lüpsiä lehmät, kabrastua perti, valmištua süömine da juomine, a sit vie taigin panna, lapsii kaččuo.


Da löwdüw ruaduo, ewle aigua huogavuo.


Mieleh on külü nengožen päivän proidihuw: kül’vetöh, kül’vetöh, rowno ku kai päivän pahuot pakutah.


Vieret muata jo müöhä.


A huondeksel päivännowzun kel’e jo olet jalloil’l’eh, jo on lehmät lüpsettü, päčči l’ämmäs, varustat süömižen, juomižen, pastat leivät, da müös meččäh.

Muga ajoimmogi kaskie.


Aijängo?

Ga kel mi pidi, kel min vägi andoi.


Erähil oli i moštu kerduakaski ajettih, a toššuvuon jiäw vierdämättäh, vezoittuw, puwt ruvetah happanemah, müös jiäw vierdämättäh, vie enämbäl vezoittuw, da mugai jowduw, enämbiä jo vierdiä ei sua, kai ruavot sudre i mendih.


Ajettuw kaskie vierdämäh menimmö jo toššuvuon.

Mil aigua?


Ga kezäl, enne nagrehen puhundua.


Nagrištu ei külvettü, a puhuttih: ottaw siemendü suwh, puhaldaw üksielepäi, siid edehpäi, siit toižielepäi, mugai astuw pitkin libo poikki palos, kuni ei lopi.



Nagriššiemenii miärättih luzikal.


Ga siit pidi maltua puhuo, ku täwdüs kaikele muapalale, da ku ei rodieš puaksuh, libo liijan harvah.


Nu, tulet vierdämäh: ezmäžikse heität sovat piäl iäre kai, panet piäl’e riihisovan.


Riihisobase on pitkü moine, alle polven paidu, piikois azuttu, hiemuat tože ollah pitkät.


Jalgah panet virzut libo löpöit, hattarua kiärit polvessah da vie piäl’e polvie, ku polvimal’l’uškat ei palettaš.


Suappais ei sua vierdiä, paletah pohjat, dai per’odat, dai siäret; näi, pidäw ainos kävellä hiilavua müö, da mennä juwri tulelluo, da vie jallal pollet palajii puwloi.



Nahku terväh palaw, ei kestä hätkie, a virzut paletanneh, ga ei äijiä makseta, uvvet i panet.


Nu, selgiet, azut rowjon kasken randah, panet tulen, rowjo rubiew palamah, a vierdäjät kangel kohendellah tuldu.

Zavodie pidäw vierdiä piäl tuwleh, vierdiä müödü tuwleh: sit tuldu ei lükkiä vierdäjäh, savvu ei tule silmih.


Pidäw kaččuo, ku palettaš kai heinät, oksat, kandoloin tüvet, vezat, ku ei jiäš suarikkuo, palamattomua kohtua.


Sit kangel ühteh palah vai kohendel’et tuldu, eistel’et kegäl’ehii, lükit rowjuo iellehpäi, ližäilet puwdu tuleh.


A ku tuli se räkittäw, räkittäw, kübenet pakutah piäle, moine on räkki, moine on räkkl; higi ühteh palah valuw piäs da jalgoih sah.


Ku ollow lähil veziluhtu, libo suotakko, ga n’el’l’uot luhtah, vieret vedeh, libo vieretteletös suos, da müös juokset tuleh.

Ga kuibo?


Muga sovissah liččuatohgi vedeh, da märrissäh müös tulelluo menet, kodvažen on parembi, kuni soba kuivaw, ga ewlo moine räkki.


Jalgoi pidäw puaksumbah kastella, eiga virzut terväh paletah.


Muga pieksätöhgi päivän, dai toižen, dai kuni et lope kaikkii ajettuloi kaskii.



A toiči vihmu keskustaw vierändän, märrät puwt ei paleta.

Vierdäjes pidäw olla hüvä siä, da ku vie tuwliš, tüwnel ewlo hüvä vierdiä: tuldu da savvuw lükkiaw piäl’e.


A räkes da hies juotattaw ku mil’l’eh, hoz oliš ainos juvva.


Vierdäjes müö piimmö keräl muigiedu maiduo.

Otat koiš puzun muigiedu maiduo da päivän vai ližäil’et sinne viluw vettü da juot.



Konz ewle maiduo libo on pühä, siit taluimmo kagraštu jawhuo, libo talkunuasevoitat vedeh vähäžen jawhuo libo talkunua, da sidä vettü juotgi.


A juot vie i midä vai puwttunow, oliš vai vezi.


Painat piän luhtakkoh, luhtakos täwzi čiwroidu, vai kihižöw, üksikai juot sidägi vettü, vai kl’unkutat.


A toiči moštugi vettü ewle, siid opit suodu imie.

N’ühtit suodu märrembäs kohtas, opit puzerdua, opit imie, vai hos kieli da suw kastua puwttuš.


Moine oli meil’ vierändüruado, vierdoruado.


Vot sid meil’ rodiih palo, kaski puwtui vierdiä.

A enne kül’vändiä ümbäri palos pidäw vie azuo aidu.


Konzu on aidupuwdu sijalleh, ga sit on hüvä, l’eikkua vai, da pane aidah.


A toiči pidäw puwloi ribaittua tajembigi, sit olgupiäl vai ribaittelet, et midä luaji, aijattah et jätä kül’vüö, žiivatat polletellah da süvväh, kai ruavot mennäh sudre.



Erähii kaskii ei pie vierdiä, erähät iče paletah.

Ga ičepalajat on moižet kasket, kudualoil oli enämbi kuwzahaštu da pedähäštü, da enämbi turbiedu lehtipuwdu.


Tulet moižel’e kaskel’e räkel päiväl, da konzu on raviembi tuwli, da rubiet poltamah.


Menet kasken randah piäl’e tuwlen, varustat tuohtu erähih sijoih, erähih sijoih varustat tukkužih kuivua varbua.


Siit otat seibähän n’okkah enämbän tuohtu, virität tuohen, da sidä tuldu vai čokit kaskeh.


Kunna on varustettu tuohtu libo kuz on varustettu kuivua oksua, sinne čökkiätgi tulen, virität joga sijas, kunna vai parembi tuli tartuw, kus vai on enämbi palamištu.


Siit ku lähtöw palamah l’ököttämäh, ku lähtöw l’öhöttämäh, ga vai kohižow, vai kohižow.


Tuli l’ököttäw nowzow mečän korgevuoh, l’eview kaikkie kaskie müöte; sit on tuldu, ga sit on tuldu vai!


Sruasti kaččuo on, muga on äijü tuldu, l’ähil ei sua mennä.


Jäl’l’es palandua palo pidi pergua vie.

Eihäi kai puwt paleta, sangiembat vai piälpäi kegälehtütäh, net puwt pidäw kabrastua iäre.


Sit pidäw kerätä kai pienet kegälehet, da poltua, libo randah kandua.


Erähät kohtat jiäjäh palamattah, jiäw tablikkuo moštu.

Niil’e suarikkoloil’e kannat puwdu, kannat kegälehtü da poltat uvvessah.


Erähih sijoih jiäw rannikot palamattah, rannikot sežo pidäw uvvessah poltua.


Muga kaiken palon puhtastammogi.


Palon perrandu, kačo, reduruado on.

Puwt on hiilestünnüöt, nogevuonnuot, kandelet niidü, kandelet olgupiäl, dai toižel, dai üskäs, dai kui vai maltat, mugai kandelet.


Hierotos nogeh ku čuvvokse, ühtet silmät piäs nägüw da hambahat, muw kai olet noves, süllet, ga n’olgigi on mustu.


Nengomas ruavos ku tulet kodih, ga ezmäžikse pidäw külü lämmittiä külüs pezetöh hiilaval viel, rubiet ristikanzah koskemah.


Nügöi ewlo moštu ruaduo, nuorembat ni nähtü ei niidü ruadoloi.

«Раньше в наших местах много пашни готовили в лесу»
(русский)

Раньше в наших местах много пашни готовили в лесурасчищали лес для подсеки, жгли срубленный в чащобе лес, после сжигания надо было вспахать, а перед посевом вырубить побеги да всё такое.

Так и работали: между пнями пахали, сеяли, жали.



Мы сами много не расчищали, а у кого было мало земли, те больше расчищали.


Сеяли мы рожь, иногда ячмень.


От починка брали по два урожая, а с лучшего [участка] – по три урожая, а потом оставляли землю заброшенной.


В первый год пользования называлась новая земля, во второй год и третийстаропаханная (‘старая’) земля, а когда оставляли землю заброшенной, уже называли пожней [‘раякко’].


Не пустошьюпустошью называют заброшенное поле, а заброшенную пожогу в лесу называют пожней.


Да, уж это была работа так работа, тут надо было много пота и силы приложить.


За долгую жизнь всего пришлось видеть, всякую работу делать.


Первым делом надо было в лесу подобрать место для пожоги.

При выборе пожоги смотрели, чтобы земля была получше да чтобы лес был погуще, чтобы деревья не были очень старые; в спелом лесу больше возни, тяжелее работать.


После того как подобрано место, надо было идти рубить лес.

Спрашиваешь, когда рубили?


Рубили летом, перед сеноуборкой, до Иванова дня, когда на дереве был уже полный лист, уже можно было веники заготовлять.


Прежде всего косарями обрубали все кусты, ветки, деревца потоньше, а которые потолще, те оставались стоять.


Рубка порослей и кустов была женской работой, мужчины редко обрубали сучья косарем.


После того как мелкий лес был вырублен, надо было спилить большие деревья.

Толстые деревья косарем нельзя было рубить, их надо было рубить топором, а зрелый лес иногда и пилой пилили.


Весь лес надо было валить в одну сторону, чтобы комли были в одну сторону, а вершинки в другую.


Поменьше деревца так и оставались внизу неочищенными от сучьев, а у больших деревьев обрубали снизу сучья да ещё долевой затёс делали.

Иногда даже два или три затёса, чтобы лучше сохло, иногда с некоторых деревьев снимали кору целиком.


Когда снимаешь кору или всю бересту с комлевого конца, дерево остаётся без коры, тогда оно лучше сохнет.


Самые толстые деревья ещё раскалывали пополам.


Комли толстых деревьев ещё поднимали на пни: пусть дерево будет на воздухе, не валяется на земле, на земле хуже сохнет да и гнить начнёт быстрее.


Все края вокруг подсеки надо было расчистить от кустов, чтобы кустарник был подальше от подсеки, деревья, которые находились с краю, бросали на подсеку.


Вот и вырублена (‘прогнана’) подсека.


В то лето на этой подсеке ничего больше не делали, до следующего года сваленный лес высыхал.

Работа была нелёгкая.


Попробуй-ка такой долгий летний день с утра до вечера кланяться у комля дерева с топором или косарем, так даст знать пояснице, да и рукам тяжело, да и всему телу даст знать.


А ведь не за один день пожогу вырубишь, надо ходить несколько дней.

А когда в кустарнике работаешь, так сколько там комаров, да к тому же и слепнейглаз нельзя открыть, так и жужжат, так и жужжат да кусают.


Домой придёшьглаза все опухшие.


Целый день потный, как пузырь.


А как придёшь домой, сколько ещё работы [дома]!

Надо топоры и косари на точиле наточить для следующего дня, надо баню истопить, напоить телят и коров, подоить коров, в избе прибраться, приготовить поесть и попить, а потом ещё квашню замесить, за детьми посмотреть.


Найдётся дела, нет времени отдыхать.


Баня полезна после такого дня: паришься, паришься, и как будто дневная усталость сойдёт с тебя.


Спать ложишься уже поздно.


А утром с восходом солнца уже на ногах, уже коровы подоены, печь топится, приготовишь поесть, испечёшь хлеба, да снова в лес.

Вот так мы и рубили подсеку.


Сколько?

Так кому сколько надо было, у кого на сколько сил хватало.


У иных были и такие случаи: пожогу вырубят, а на следующий год останется неспаленной, пойдёт расти поросль, деревья начнут гнить, опять останется неспаленной, ещё больше зарастёт, да так и останется; палить уже нельзя, весь труд пропал зря.



Срубленный для подсеки лес шли жечь уже в следующем году.

В какую пору?


Так летом, прежде чем репу сеять.


Репу не сеяли, а набирали семена в рот и выдували: [сажающий] наберёт семян в рот, дунет в одну сторону, потом вперёд, потом в другую сторону, так и шагает вдоль или поперёк пожоги, пока вся пожога не засеяна.


Семена репы меряли ложкой.


Так тут надо было уметь сеять (‘дуть’), чтобы семян хватило на весь участок земли да чтобы не получилось густо или же слишком редко.


Так вот, придёшь палить, первым делом снимаешь с себя всю одежду, наденешь на себя балахон, который одеваешь в риге.

Балахон [рубашка для работы в ригаче] – это такая длинная ниже колен рубаха, сшитая из грубого холста, рукава тоже длинные.


На ноги обуваешь лапти с козырьком или простые, без козырька (‘лёпой’), портянки накручиваешь до колен да ещё и выше колен, чтобы чашечки колен не сгорели.


В сапогах нельзя подсеку палить: подошва сгорит, и переда, и голенищавсё время надо ходить по горячему да подходить к самому огню, да ещё ногой наступать на горящие деревья.


Кожа быстро прогорает, недолго носится, а лапти, если и сгорят, немного и стоят, новые наденешь.


Переоденешься, зажжёшь огонь у края подсеки, подожжёшь, костёр запылает, а те, кто палит, поправляют огонь.

Палить надо начинать с ветреной стороны, тогда пламя не кинется на людей, дым не попадёт в глаза.


Надо следить, чтобы вся трава сгорела, сучья, подножья пней, молодые побеги, чтобы не оставалось прогалин, непалённых участков.


Тут палками беспрестанно и поправляешь огонь, передвигаешь головешки, толкаешь горящие головешки вперёд, прибавляешь деревьев в огонь.


А пламя-то как жарит, искры на тебя летят, такая жара стоит, пот ручьём так и течёт с головы до пят.


Если поблизости имеется где-нибудь лужица или болотце, бежишь к луже, ложишься в воду или катаешься в болоте да снова бежишь к огню.

А как же?


Так, во всей одежде и лезешь в воду да мокрый так и идёшь к огню, некоторое время чувствуешь себя получше, пока одежда сохнет, не так жарко.


Ноги надо чаще смачивать, а то лапти быстро сгорят.


Вот так мечешься целый день, да и второй, пока не закончишь жечь всю вырубленную подсеку.


А иногда дождь помешает палить пожогу: мокрые деревья не горят.

Тогда ждёшь, чтобы погода была хорошая, чтобы ещё и ветерок дул, при тихой погоде плохо палить пожогу: огонь и дым на тебя кидает.


А на жаре, да когда ещё и потный, ой как пить хочется, так бы и пил всё время.


Когда мы палили подсеку, с собой всегда брали кислое молоко.

Возьмёшь из дому ведёрко кислого молока, целый день лишь добавляешь туда холодной воды да пьёшь.


Когда нет молока или наступил пост, тогда брали с собой овсяную муку или толокно - перемешаешь в воде немного муки или толокна да ту воду и пьёшь.


А пьёшь ещё и то, что попадёт, лишь бы была вода.


Наклонишь голову в лужицу, а в лужице полно головастиков, только кишат, всё равно пьёшь и такую воду, пьёшь взахлёб.


А иногда и такой воды нет, тогда пробуешь сосать мох.

Надёргаешь мха в более сыром месте, пробуешь выжать воду, пробуешь сосать, для того, чтобы язык да рот немножко смочить.


Так и проходила у нас работа на подсеке, так мы палили подсеку.


Вот когда у нас уже и пожога готова, подсеку удалось спалить.

А до посева ещё вокруг подсеки надо было изгородь поставить.


Когда деревья для изгороди имеются на месте, тогда хорошо, руби да делай изгородь.


А иногда жерди надо таскать издалека, и тащишь тогда на плечах, и ничего не поделаешь: без изгороди посевы не оставишь, скот растопчет да потравит, вся работа пойдёт насмарку.


На некоторых подсеках не надо было перекидывать огонь, некоторые сами горят.

Самогорящие подсеки это те, на которых больше елочек да сосенок да побольше густых лиственных деревьев.


Придёшь на такую подсеку в жаркий день, когда посильнее ветер, и начинаешь палить.



Пойдёшь к краю подсеки, откуда ветер, приготовишь бересты в нескольких местах, а в некоторых местах приготовишь кучки сухого хвороста.


Потом возьмёшь на кончик палки побольше бересты, зажжёшь эту бересту да этим факелом поджигаешь подсеку.


Где приготовлена береста или где приготовлены кучки сухих веток, туда и подсунешь огонь, зажжёшь со всех сторон, где только огонь лучше разгорится, где только побольше лесу.


Тогда как начнёт полыхать пламя, только шум идёт, только шумит.



Пламя поднимается высоко, до вершин деревьев, распространяется по всей подсеке, вот тут огонь так огонь!


Страшно смотреть, такое сильное пламя, что близко нельзя подойти.


После сжигания пожогу надо было ещё убрать.

Ведь не все деревья сгорят, которые потолще, те лишь сверху обуглятся, те деревья надо убрать прочь.


Потом надо собрать все маленькие головешки и сжечь их или перетащить к краю подсеки.


Некоторые места останутся несгоревшими, остаются такие прогалины.

На эти островки натаскаешь дров, натащишь головешек да палишь их снова.


В некоторых местах края остаются несгоревшими, края тоже надо снова палить.


Вот таким образом чистим всю подсеку.


Уборка подсекигрязная работа.

Деревья все обуглившиеся, все в саже, таскаешь их, таскаешь: то на одном плече, то на другом, и в охапке несёшькак только умеешь, так и тащишь их.


В саже, как чучело, одни только глаза видны на лице да зубы, остальное всё на тебе в саже, сплюнешьдаже слюна чёрная.


С такой работы как придёшь домой, первым делом надо баню истопить, в бане помоешься тёплой водой, станешь похожим на человека.


Теперь нет таких работ, молодёжь и не видела таких работ.