Huandezvirzi
Livvi
Nekkula
Vuotaz opin, poltoine siämenyd viä ruveta pokoroimaheze,
oi kargijažen siämenen kalliž naine kandajaženi,
viägo jo kuvamaštu kuunnelled nenne kuččukerdažet?
Tule vai vaivažen lua lähimbä,
hod' minä, vaivaine, sinule sanelen,
mittumad minule unuad interesnoid
ozuteltiheze nemil n yänymbäristöžil.
Hot' sinä, n armas kalliž naine kandajaženi (n),
minule navodit nenikse n yänymbärištöžikse muatez
ylen pehmiät perinäžet,
kai pehmittelit piäsköilindužian höyhenyžis piäluksuat,
kai kattelit, kargijaštu, ylen lämmil otnuasloloil od'd'ualažil.
A minä, viärehtynnyäni (n), magailin
nenne n yänymbärištöžet kui kiviruappahažil,
katteliimos kui viluloil jiäpliittažil.
Oi n armas kalliž naine kandajaženi (n),
minä vai podoženi (n) (?) pikoi podožikse (?) uinoilin,
i niil aigaižil ku, imehyäni, näin ylen interesnoid unuad.
K oli meijen suurih čuppužih kazveltu kolme koivuštu,
kai oli yksih juuružih juuruttu.
K oli meijen ihalian ikkoin alažile
kaikenjyttymät sadužet kazveltu.
Niis sadužis oli vinogradnoid muarjažet.
Lähtinhäi minä, kargijaine siämen, niidy muarjažii keräilemäh,
k availinhäi, viärehtynnyäni,
viakkahad veriähyäd ihalile n ilmažil.
Meijen pordahian edyižiz oli Luadoskoid lambuad,
en voinnud nin minä, vaivaine, ni
mittumih luadužih piästä niidy muarjažii keriämäh.
Sid minä, tuamenuani, vaste toimitteliimos,
minun kylly valgiad valdažed
nemil yänymbäristöžil kaikelleh kargailtih.
Kai niiz lambužis kitaikalažet kargailtih,
kai oli kuldažian kuuriččažian piäh
lindužet kubužileh langeiltu.
Kai oli solovei-lindužil iänyät katkeiltu.
Oi n armas kalliš naine kandajaženi
n edgo voiz arbailla minule nenii sigiunužii?
Утренний плач
Russian
Дай-ка попытаюсь, несчастное семечко, попросить,
ой, моя дорогая женщина, выносившая горемычное семечко,
еще ли будешь слушать в этот раз свою созданную?
Подойди [ты] к измученной поближе,
хоть я, измученная, расскажу тебе,
какие в эту ноченьку мне
интересные сны привиделись.
Хоть ты, моя милая, дорогая женщина, меня выносившая,
и постелила мне на эту ноченьку
очень мягкие перинушки,
и взбила подушечки из пуха ласточек,
и накрыла горемычную очень теплым атласным одеяльцем.
А я, кручинная, эту ноченьку
спала как на каменной гряде,
а накрыта была будто холодными льдинами.
Ой, моя милая, дорогая женщина, меня выносившая,
я, горемычная [усл.], только на малое времечко соснула
и в это времечко, удрученная, видела очень интересный сон.
Как будто в нашем большом [красном] углу выросло три березоньки,
и все выросли из одного корня.
Как под нашими чудесными окошечками
чудесные садочки повырастали.
В тех садочках были виноградные ягодки.
Как пошла я, горькое семя, эти ягодки собирать,
как открыла, кручинная, славные ворота на чудесную улицу:
перед нашим крылечком — Ладожские ламбушки,
так не смогла я, измученная,
до этих ягодок добраться.
Только после, черемушинка, догадалась,
[что] это моя славная белая волюшка
в эту ноченьку по-всякому резвилась.
А в этих ламбушках китай-рыбки играли.
И на золотых курицах
все птички на зобочки упали.
И у птиц-соловушек голосочки пропали.
Ой, моя милая, дорогая женщина, меня выносившая
не сможешь ли этот сон мне разгадать?